MJacksonINFO.userforum.ru - Первый Национальный КЛУБ Майкла Джексона. - Самая большая энциклопедия рунета о жизни и творчестве MJ -

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



"Лунная походка". Майкл Джексон / "MOONWALK". Michael Jackson

Сообщений 1 страница 20 из 38

1

"Лунная походка". Майкл Джексон / "MOONWALK". Michael Jackson


Внимание! Ниже изложенные материалы принадлежат правообладателям и размещены исключительно в информационных целях (таких как критика, комментарий, сообщение новостей и исследование) без скачивания и продажи (для некоммерческого, образовательного или личного использования).


http://i068.radikal.ru/1007/a1/d3dcb754a83c.jpg

Издательство: DoubleDay (division of Bantam Doubleday Dell Publishing Group, Inc., New York, USA)
Год выхода: 1988
ISBN: 0-7493-1338-2
Количество страниц: 283
Язык: Русский

«Лунные шаги» Майкла Джексона навсегда останутся классической и обязательной для чтения книгой для любого его поклонника. Опубликованная в 1988 году автобиография была написана Майклом по настоянию его хорошего друга Жаклин Кеннеди Онассис. Это его рассказ о своей жизни вплоть до 1988, когда он все еще жил в своем доме, на «Хейвенхерсте» в городе Энсино, Калифорния. Эта прекрасная книга, написанная в радостных тонах, включает в себя 6 глав и содержит отличные цветные и черно-белые фотографии. Майкл посвятил ее Фреду Астеру.

Хочется прикоснуться к истине и быть в состоянии выразить эту истину через то, что ты пережил и перечувствовал - будь то радость или горе, - тогда жизнь твоя приобретет больший смысл и, может быть, тебе удастся тронуть сердца других. В этом высшее содержание искуства. Ради таких минут озарения я и живу.
Майкл Джексон

MOONWALK или лунная походка Майкла Джексона

Источник: myjackson.ru

0

2

Глава 1. Просто дети с мечтой

Мне всегда хотелось научиться рассказывать истории, понимаете, истории, исходя-щие из моей души. Мне бы хотелось сесть у огня и рассказывать людям истории - чтобы ув-лечь их, вызвать у них смех и слезы, чтобы я мог повести их за собой куда угодно с помо-щью всего лишь обманчивых слов. Мне бы хотелось рассказывать им истории, которые вол-новали бы их души и преображали их. Меня всегда тянуло к этому. Вы только вообразите, как должны себя чувствовать великие писатели, зная, что обладают такой властью. Мне ино-гда кажется, что и я мог бы так. Эту способность мне бы хотелось в себе развить. В некото-ром смысле сочинение песен требует тех же навыков, создает эмоциональные взлеты и паде-ния, но рассказ - это набросок. Это ртуть. Очень мало написано книг об искусстве рассказа, о том, как завладеть слушателями, как собрать людей всесте и позабавить их. Ни тебе костю-ма, ни грима, вообще ничего, - просто ты и твой голос, и твоя могучая способность повести их за собой куда угодно, преобразить их жизнь, хотя бы на несколько минут.
Начиная рассказывать мою историю, хочу повторить то, что я обычно говорю людям, когда меня спрашивают, как я начинал в группе "Пятерка Джексонов": я был таким маленьким, ко-гда мы начинали работать, что по сути дела ничего не помню. Большинству людей везет: они начинают свою карьеру достаточно взрослыми, когда они уже отлично понимают, что дела-ют и зачем. Но со мной, конечно, было не так. Они помнят, как все происходило, а мне-то было всего пять лет от роду. Когда ты ребенком вступаешь на подмостки, ты еще слишком мал, чтобы понимать многое из происходящего вокруг. Большинство решений, затрагиваю-щих твою жиззнь, принимается в твое отсутствие. Итак, вот что я помню. Я помню, что пел как оглашенный, с огромным удовольствием отплясывал и чересчур выкладывался для ре-бенка. Многих деталей я, конечно, вообще не помню. Помню только, что "Пятерка Джексо-нов" начала по-настоящему завоевывать сцену, когда мне было всего лишь восемь или де-вять лет.
Родился я в Гэри, штат Индиана, вечером, в конце лета 1958 года – я был седьмым из девяти детей в нашей семье. Отец мой, Джо Джексон, родился в Арканзасе и в 1949 году же-нился на моей матери, Кэтрин Скруз, родом из Алабамы. На следующий год родилась моя сестра Морин, которой выпала тяжкая доля быть старшим ребенком. За ней последовали Джеки, Тито, Джермэйн, Латойя и Марлон. А после меня родились Рэнди и Дженет.
Часть моих наиболее ранних воспоминаний связана с тем, что отец работал на сталелитей-ном заводе. Это была тяжелая, отупляющая работа, и, чтобы отвлечься, он музицировал. А мать работала в это время в универмаге. Благадаря отцу, да и потому, что мама любила му-зыку, она постоянно звучала у нас в доме. Мой отец и его брат создали группу "Фолконс" ("Соколы"), которая исполняла у нас Р-и-Би. Отец, как и его брат, играл на гитаре. Они ис-полняли знаменитые песни раннего рок-н-ролла и блюзы Чака Берри, Литла Ричарда, отиса Роддинга - перечень можете продолжать сами. Это были поразительные стили, и каждый оказывал свое влияние на Джо и на нас, хотя в то время мы были слишком малы, чтобы по-нимать это. Репитировали "Фолконс" в гостиной нашего дома в Гэри, так что я был воспитан на Р-и-Би. Нас в семье было девять детей, и у брата моего отца было восемь, так что все вме-сте мы составляли громадное семество. Музыкой мы занимались на досуге - она сплачивала нас и как бы удерживала отца в рамках семьи. Эта традиция породила "Пятерку Джексонов" – позже мы стали "Джексонс" ("Джексонами"), - и я благодаря такой тренировке и музы-кальной традиции начал развиваться самостоятельно и создал свой стиль.
Почти все воспоминания детства связаны у меня с работой, хотя я любил петь. Меня не за-ставляли силой этим заниматься влюбленные в сцену родители, как, например, Джуди Гар-лэнд. Я пел, потому что мне нравилось и потому, что петь для меня было так же естественно, как дышать. Я пел, потому что меня побуждали к этому не родители и не родственники, а моя собственная внутренняя жизнь в мире музыки. Бывало, - и я хочу, чтобы это было ясно, - я возвращался домой из школы и, едва бросив учебники, мчался в студию. Там я пел до поздней ночи, собственно, когда мне уже давно пора было спать. Через улицу от студии "Мотаун" был парк, и, помнится, я смотрел на игравших там ребят. Я глядел на них и дивил-ся - я просто не мог представить себе такой свободы, такой беззаботной жизни - и больше всего на свете хотелось мне быть таким свободным, чтобы можно было выйти на улицу и вести себя так, как они. Так что в детстве у меня были и грустные минуты. Но так бывает со всеми детьми, ставшими "звездами". Элизабет Тэйлор говорила мне, что чувствовала то же самое. Когда ты работаешь совсем юным, то мир может показаться ужасно несправедливым. Никто не заставлял меня быть маленьким Майклом-солистом - я сам это выбрал, и я это лю-бил, - но работа была тяжелая. Когда мы, к примеру, делали записи для альбома, то отправ-лялись в студию сразу после школы, и иногда мне удавалось перекусить, а иногда и нет. Просто не было времени. Я возвращался домой измученный, в одиннадцать, а то и в двена-дцать ночи, когда уже давно пора было спать.
Так что я в достаточной мере похож на любого, кто работал в детстве. Я знаю, сколь-ко детям приходится выносить и чем они жертвуют. Знаю я, и чему учит такая жизнь. Моя жизнь научила тому, что чем старше человек становится, тем все больше требований она к нему предъявляет. Я почему-то чувствую себя старым. Я в самом деле чувствую себя стари-ком, человеком, который многое видел и многое испытал. Из -за того, что я столько лет вка-лывал, мне трудно поверить, что мне всего лишь двадцать девять. Я работаю целых двадцать четыре года. Иногда мне кажется, что я доживаю жизнь, переваливаю за восемьдесят, и люди похлопывают меня по спине. Вот что бывает, когда начинаешь таким молодым.
Когда я в первый раз выступал с моими братьями, нас знали как «Джексонс». Позже мы ста-нем «Пятеркой Джексонов». А еще позже, когда мы ушли из «Мотауна», снова стали «Джек-сонс».
Каждый из моих альбомов или альбомов группы, с тех пор как мы стали профессио-налами и начали записывать собственную музыку, был посвящен нашей матери, Кэтрин Джексон. В моих ранних воспоминаниях она держит меня на руках и поет мне «Ты мое сол-нышко» или «Хлопковые поля». Она часто пела мне и моим братьям и сестрам. Хотя моя мама довольно долго жила в Индиане, выросла она в Алабаме, а в этих краях черные растут под мелодии кантри и вестерн, которые звучат по радио так же, как спиричуалз звучат в церкви. Она и по сей день любит слушать Уилли Нельсона. У нее всегда был красивый го-лос, и я думаю, что мама – и, конечно, Господь Бог – наделили меня способностью петь.
Мама играла на пианино и кларнете и учила игре на этих инструментах мою старшую сестру Латойю. Мама уже с детства знала, что никогда не будет играть любимую музыку перед дру-гими – и не потому, что у нее не было таланта или способностей, просто в детстве ее покале-чил полиомиелит. Она поборола болезнь, но не избавилась от хромоты. Ребенком она почти не ходила в школу, тем не менее считала, что ей повезло: она выздоровела в такое время, ко-гда многие умирали от этой болезни. Я помню, какое она придавала значение тому, чтобы нам сделали прививку против полиомиелита. Она даже заставила нас однажды пропустить представление в молодежном клубе – настолько важными считались прививки в нашей се-мье.
Мама знала, что полиомиелит послан ей не в наказание, что это – Господнее испыта-ние, через которое она должна была пройти, и она привила мне любовь к Нему, которая будет жить во мне вечно. Мама внушала мне, что мой талант к пению и танцу такой же дар Божий, как прекрасный закат или метель, оставляющая после себя детям снег для игры. 

0

3

Хотя мы проводили много временя репетируя или путешествуя, мама выкраивала время, чтобы отвести меня – как правило, вместе с Ребби и Латойей – в храм «Свидетели Иеговы».
Через много лет после того, как мы уехали из Гэри, мы выступали в шоу Эда Салливэна, эст-радном концерте в прямом эфире, который передавали в воскресенье вечером и в котором Америка впервые увидела «Битлз», Элвиса Пресли, а также «Слайд энд Стоун». После кон-церта мистер Салливэн поблагодарил и поздравил каждого из нас, но я-то думал о том, что он сказал мне до концерта. Я болтался за сценой, как мальчишка из рекламы «Пепси», и на-толкнулся на мистера Салливэна. Казалось, он обрадовался, пожал мне руку и, не выпуская ее, дал мне напутствие. Был 1970 год, когда среди лучших исполнителей рока были люди, которые губили себя алкоголем и наркотиками. Старшее, мудрое поколение эстрадников не хотело терять молодежь, иные уже говорили, что я напоминаю им Фрэнки Лимона, великого молодого певца 1950-х годов, расставшегося с жизнью подобным образом. Должно быть, думая об этом, Эд Салливэн и сказал мне тогда:
– Никогда не забывай, откуда у тебя талант. Твой талант – это дар Божий.
Я был благодарен ему за доброту, но я не мог бы сказать ему, что мама не дает мне об этом забыть. Я никогда не болел полиомиелитом – танцору даже страшно подумать об этом, - но я знаю, что Бог испытывал меня, моих братьев и сестер по-иному. Семейство было большое, дом крошечный, денег мало. Едва хватало, чтобы свести концы с концами. Да еще завистливые мальчишки из нашего квартала, бросавшие камни нам в окна, когда мы репети-ровали, злобно кричавшие, что ничего у нас не выйдет. Когда я думаю о маме и нашем дет-стве, то могу вам сказать: есть награды, которые не измерить ни деньгами, ни бурными ап-лодисментами, ни призами.
Мама была нам большим помощником. Стоило ей заметить, что кто-то из нас чем-то увлечен, она всячески развивала наш интерес в этом направлении. К примеру, когда я заин-тересовался кинозвездами, она стала приносить домой горы книг о знаменитостях. Хотя у нас было девять детей, она относилась к каждому, как к единственному. И все мы помнима, какой она была труженицей и помощницей. История эта стара как мир. Каждый ребенок ду-мает, что его мама самая лучшая в мире, но мы, Джексоны, всегда это чувствовали. Кэтрин была с нами такая мягкая, добрая и внимательная, что я и представить себе не могу, каково расти без материнской любви.
Я знаю: если дети не получают необходимой любви от родителей, они стараются по-лучить ее у кого-нибудь другого и прильнут к этому человеку, будь то дедушка или кто угодно. С нашей мамой нам не нужно было искать кого-то еще. Она давала нам бесценные уроки. Превыше всего она ценила доброту, любовь и внимание к людям. Не обижайте лю-дей. Никогда не просите. Никогда не живите за чужой счет. Все это в нашем доме считалось грехом. Она хотела, чтобы мы всегда отдавали и не хотела, чтобы мы просили или клянчили. Вот какой она была.
Я помню один интересный случай. Однажды – это было еще в Гэри, я был тогда со-всем маленький – рано утром какой-то человек стучался в нашей округе в двери. Он бук-вально истекал кровью, по следу можно было определить, где он уже побывал. Никто его не впустил. В конце концов он добрался до нашей двери и начал колотить по ней. Мама тут же его впустила. Большинство людей побоялось бы, но не такой была моя мать. Помню, я про-снулся и увидел кровь у нас на полу. Хотелось, чтобы мы все были больше похожи на маму.
Мои самые ранние воспоминания об отце: помню, как он возвращается со сталелитейного завода с пакетом газированных пончиков для нас всех. Аппетит у нас с братьями был тогда что надо, и пакет в мгновение опустошался. Он водил нас всех кататься на карусели в парк, но я был слишком маленький и хорошо это не помню.
Отец для меня всегда был загадкой, он это знает. Больше всего я жалею, что мы нико-гда не были с ним по-настоящему близки. С годами он все глубже уходил в себя и, перестав обсуждать с нами семейные дела, понял, что ему тяжело с нами общаться. Бывало, сидим все вместе, а он возьмет и выйдет. Даже сегодня ему трудно говорить об отношениях между от-цом и сыном – слишком неловко он себя чувствует. И когда я это замечаю, мне тоже стано-вится неловко. Отец нас всегда оберегал, а это уже немало. Он всегда пытался оградить нас от обмана. И наилучшим образом заботился о наших интересах. Он, может, и допустил за все время несколько ошибок, но всегда считал, что поступает так на благо семьи. И, конечно же, многое из того, чего мы с помощью отца достигли, было уникально и прекрасно, в особенно-сти если взять наши связи с компаниями и людьми, работающими в шоу-бизнесе. Я бы ска-зал, что мы были среди тех немногих счастливчиков, которые, повзрослев, вступили в шоу-бизнес не с пустыми руками: у нас были деньги, недвижимость, различные капиталовложе-ния. Обо всем позаботился отец. Он заботился о своей и нашей выгоде. Я по сей день благо-дарен ему за то, что он не пытался отобрать у нас все деньги, как это делали многие родите-ли маленьких «звезд». Вы только представьте себе: обворовывать собственных детей! Отец ничего такого не делал. Но я до сих пор не знаю его, и это грустно, особенно, когда сын жа-ждет понять своего отца. Он до сих пор загадка для меня и может навсегда ею останется.
То, что отец помог мне обрести, не было дано от Бога, хотя Библия и гласит: что посеял, то и пожнешь. Как-то в минуты откровенности отец сказал это иначе, но смысл был именно та-кой: у тебя может быть величайший в мире талант, но если не будешь готовиться и работать по плану, все пойдет прахом.
Джо Джексон любил пение и музыку не меньше, чем мама, но он также знал, что за пределами Джексон-стрит лежит большой мир. Я был слишком мал, чтобы помнить членов его группы «Фолконс», хотя они приходили к нам домой по выходным репетировать. Музы-ка уносила их в иной мир, и они забывали о работе на сталелитейном Заводе, где отец был крановщиком. «Фолконс» играли по всему городу, а также выступали в клубах и колледжах северной Индианы и Чикаго. Перед началом репетиции у нас дома отец вынимал из чулана гитару и подключал к усилителю, который держал в подвале. Все настраивались, и начина-лась музыка. Он всю жизнь любил Ритм-и-Блюз, и гитара была его гордостью и утехой. Чу-лан, где хранилась гитара, считался чуть ли не святыней. Нечего и говорить, что мы, дети, туда не допускались. Папа не водил нас в церковь, но и мама, и папа знали, что музыка мо-жет уберечь нашу семью в неспокойном квартале, где банды вербовали ребят в возрасте мо-их братьев. Трем старшим братьям всегда давали возможность побыть рядом, когда к нам приходили «Фолконс». Папа давал понять, что разрешение послушать – это награда для них. На самом деле ему хотелось, чтобы они не отлучались из дома.
Тито наблюдал за происходящим с величайшим интересом. В школе он брал уроки саксофона, но уже видел, что достаточно подрос и длина пальцев позволяет ему перебирать струны гитары, как делал его отец. Похоже было, что он научится, потому что Тито был очень похож на отца, и мы все считали, что он должен унаследовать таланты отца. По мере того, как он взрослел, они до того становились похожи, что было даже не по себе. Должно быть, отец заметил рвение Тито и установил правило для всех моих братьев: никто не дол-жен прикасаться к гитаре, когда его нет дома. Точка.
Поэтому Джеки, Тито и Джермейн внимательно следили за тем, чтобы мама не поки-дала кухни на то время, пока они «одалживали» гитару. Они старались не шуметь, извлекая ее. Затем они возвращались в нашу комнату, включали радио или маленький портативный проигрыватель, чтобы было чему подыграть. Тито садился на кровать и, прижав гитару к животу, держал прямо. Они играли с Джеки и Джермейном по очереди – сначала попробуют гаммы, которым их учили в школе, попытаются подобрать «Зеленый луг» - мелодию, услы-шанную по радио.
К этому времени я был уже достаточно большой – пробирался в комнату и смотрел, как они играют, дав обещание не проговориться. Однажды мама все же их застукала, и мы все страшно перепугались. Она отругала ребят, но пообещала не говорить отцу, если мы бу-дем вести себя осторожно. Она понимала, что гитара удерживала мальчишек от общения со шпаной и от драк, так что она не собиралась отнимать у них то, что позволяло держать их дома.

0

4

Естественно, что-то должно было рано или поздно случиться, и вот лопнула струна. Братья были в панике. Времени на то, чтобы натянуть ее до возвращения отца, не было, вдо-бавок, никто из нас не знал, как это делается. Братья так и не решили, как быть, а потому по-ложили гитару обратно в чулан, горячо надеясь, что отец решит, будто она сама порвалась. Отец, конечно, на это не клюнул и был вне себя от ярости. Сестры посоветовали мне не вмешиваться и затаиться. Я слышал, как заплакал Тито, когда отец все обнаружил, и я, есте-ственно, пошел посмотреть. Тито лежал на кровати и плакал, когда отец вошел в комнату и жестом велел ему встать. Тито перепугался, а отец просто стоял, держа в руках свою люби-мую гитару. Глядя на Тито тяжелым, пронизывающим взглядом, он произнес:
– Ну-ка, покажи, что ты можешь.
Мой брат собрался с духом и взял несколько аккордов, которым сам научился. Когда отец увидел, как хорошо играет Тито, ему стало ясно, что Тито практиковался игре на гитаре. Он понял, что для Тито, да и для всех нас его любимая гитара вовсе не была игрушкой. Он прозрел: то, что произошло, вовсе не было случайностью. В этот момент вошла мама и при-нялась восторгаться нашими музыкальными способностями. Она сказала отцу, что у нас есть талант и ему стоит нас послушать. Она продолжала напоминать ему об этом, и вот однажды он стал нас слушать и ему понравилось, что он услышал. Тито, Джеки и Джермейн начали всерьез репетировать. Через два года, когда мне было около пяти, мама сказала отцу, что я хорошо пою и могу играть на бонгах. Так я стал членом группы.
Примерно тогда отец решил, что дело с музыкой в его семье обстоит серьезно. Посте-пенно он начал все меньше времени проводить с «Фолконс» и все больше с нами. Мы просто собирались вместе, а он давал нам советы и учил технике игры на гитаре. Марлон и я были еще недостаточно взрослыми, чтобы играть, но мы наблюдали, как отец репетировал с ос-тальными, и наблюдая, учились. Нам по-прежнему запрещалось трогать гитару в отсутствие отца, но братья обожали играть на ней, когда им разрешалось. В доме на Джексон-стрит сте-ны дрожали от музыки. Мама с папой платили за музыкальные уроки Ребби и Джеки, когда те были маленькими, так что у них хорошая подготовка. Остальные занимались музыкой в школе и играли в школьных оркестрах Гэри, но энергия в нас била через край – нам все вре-мя хотелось играть.
«Фолконс» все еще зарабатывали деньги, хотя они выступали все реже, и без этих до-полнительных средств нам пришлось бы худо. Денег этих было достаточно, чтобы прокор-мить все увеличивающееся семейство, но недостаточно, чтобы мы могли покупать что-либо, кроме самого необходимого. Мама работала на полставки в универмаге «Сирс», отец по-прежнему работал на сталелитейном заводе, и никто не голодал, но я думаю, оглядываясь назад, что мы чувствовали себя тогда как бы в тупике.
Однажды папа не пришел вовремя домой, и мама начала волноваться. К тому време-ни, когда он явился, она была готова устроить ему хорошую головомойку. Мы были не прочь понаблюдать: было интересно, сумеет ли он вывернуться. Но когда отец просунул голову в дверь, лицо у него было лукавое, и он что-то прятал за спиной. Мы были потрясены, когда он нам показал сверкающую гитару, немного меньше той, что была в чулане. Мы подумали, что, значит, мы получим старую. Но папа сказал, что новая гитара предназначается Тито, чтобы тот давал ее каждому, кто захочет попрактиковаться. Нам не разрешалось брать ее в школу и хвастаться. Это был серьезный подарок, и этот день запомнился в семье Джексонов.
Мама радовалась за нас, но она знала своего мужа. Уж она-то знала, какие грандиозные пла-ны и намерения были у него в отношении нас. Он разговаривал с нею ночью, после того как мы, дети, засыпали. Он лелеял мечты, эти мечты не ограничивались одной гитарой. Доволь-но скоро нам пришлось иметь дело не просто с инструментами, но с оборудованием. Джер-мейн получил бас-гитару и усилитель. Джеки – маракасы. Наша спальня и гостиная стали смахивать на музыкальный магазин. Иногда я слышал, как ссорились мама с папой, когда вставал вопрос о деньгах, так как все эти инструменты и инструменты вынуждали нас эко-номить на том немногом, что мы имели каждую неделю. Папе все же удавалось переубеж-дать маму, и он не просчитался.
У нас были дома даже микрофоны. В то время это действительно была роскошь, в особенности для женщины, пытавшейся растянуть жалкие гроши, но я понимаю, что появле-ние микрофонов в нашем доме объяснялось не просто стремлением не отставать от «Джон-сов» или еще кого-нибудь в наших вечерних любительских состязаниях. Они нужны были для работы. Я видел людей на конкурсах талантов, возможно, прекрасно звучавших дома, но тушевавшихся, как только они оказывались перед микрофоном. Другие начинали истошно орать, словно желая доказать, что не нуждаются в микрофонах. У них не было нашего пре-имущества, преимущества, которое дает только опыт. Я думаю, кое-кто, наверно, нам зави-довал, так как раньше умение владеть микрофоном давало нам преимущество. Если это и правда, то завидовать нам было нечего: мы ведь стольким жертвовали – свободным време-нем, школьной жизнью и друзьями. У нас начало хорошо получаться, но работали мы, как люди вдвое старше нашего возраста.
Пока я наблюдал за игрой моих старших братьев, включая Марлона, игравшего на ба-рабанах бонго, папа привел пару мальчишек – одного звали Джонни Джексон, а другого Рэн-ди Рэнсиер – и посадил их за ударные инструменты и фисгармонию.
«Мотаун» позже будет утверждать, что это были наши двоюродные братья, но сдела-но это исключительно для рекламы: чтобы изобразить нас одной большой семьей. Мы стали настоящей группой. Я, словно губка, впитывал в себя все, что только мог, наблюдая за каж-дым. Я был весь внимание, когда мои братья репетировали или играли на благотворительных концертах или в торговых центрах. Больше всего я любил наблюдать за Джермейном, пото-му что он в ту пору был певцом и был моим старшим братом. Марлона, как старшего, я не воспринимал: слишком маленькая разница была у нас в возрасте. В детский сад меня водил Джермейн, и его одежду донашивал я. Если он что-то делал, я старался ему подражать. Когда у меня хорошо получалось, это вызывало улыбку у папы и у братьев, а когда я начал петь, они стали слушать. Я тогда пел дискантом – просто воспроизводил звуки. Я был настолько мал, что не знал значения большинства слов, но чем больше я пел, тем лучше у меня получа-лось.
Танцевать я всегда умел. Я наблюдал за движениями Марлона – Джермейну-то было не до танцев: ему приходилось держать боьшую бас-гитару. А за Марлоном я мог поспевать, ведь он был только на год старше меня. Довольно скоро я уже пел почти весь репертуар у нас дома и готовился вместе с братьями выступать на публике. Во время репетиций нам ста-новились ясны наши сильные и слабые стороны, и, естественно, происходила смена ролей.
Наш домик в Гэри был небольшим – по сути дела, три комнаты, - но в то время он казался мне гораздо больше. Когда ты совсем маленький, весь мир представляется таким огромным, что небольшая комнатка кажется в четыре раза больше, чем она есть. Когда спустя несколько лет мы вернулись в Гэри, мы все были поражены, насколько крохотным был наш домик. Мне-то он помнился большим, а в действительности – сделай пять шагов от входной двери и выйдешь в противоположную дверь. На самом деле он был не больше гаража, но, когда мы там жили, нам, детям, он казался отличным. Настолько иначе видятся вещи, когда ты ма-ленький.
У меня сохранились очень расплывчатые воспоминания о школе в Гэри. Я смутно помню, как меня привели в школу в первый день после детского сада, зато отчетливо помню, как я ненавидел ее. Естественно, я не хотел, чтобы мама оставляла меня там, не хотел там находиться.
Через какое-то время я привык, как все дети, и полюбил своих учителей, в особенно-сти женщин. Все они были такие милые и просто обожали меня. Учителя были просто заме-чательные: когда я переходил в следующий класс, они плакали и обнимали меня, говорили, как им жаль, что я от них ухожу. Я до того любил своих учителей, что воровал у мамы укра-шения и дарил им. Они были очень тронуты, но в конце концов мама узнала об этом и поло-жила конец моей щедрости. Мое желание как-то отблагодарить их за то, что я от них полу-чал, доказывает, как я любил их и школу.

0

5

Однажды в первом классе я участвовал в концерте, который показывали всей школе. Каждый ученик должен был что-то приготовить. Вернувшись домой, я посоветовался с ро-дителями. Мы решили, что мне надо одеть черные брюки с белой рубашкой и спеть «Взбе-русь на любую гору» из «Звуков музыки». Реакция слушателей, когда я закончил петь, по-трясла меня. Зал разразился аплодисментами, люди улыбались, некоторые встали. Учителя плакали. Я просто глазам своим не мог поверить. Я подарил им всем счастье. Это было такое замечательное чувство. Но при этом я был немного смущен: я же ничего особенного не сде-лал. Просто спел, как каждый вечер пел дома. Дело в том, что, когда выступаешь на сцене, не осознаешь, как ты звучишь или что у тебя получается. Просто открываешь рот и поешь.
Вскоре папа начал готовить нас к конкурсам талантов. Он оказался прекрасным наставником и потратил немало времени и денег на нашу подготовку. Талант человеку дает Бог, а отец учил нас, как его развивать. Кроме того, у нас, я думаю, был врожденный дар к выступлению на эстраде. Нам нравилось выступать, и мы все в это вкладывали. Отец сидел с нами каждый день после школы и репетировал. Мы выступали перед ним, и он давал нам советы. Кто оп-лошает, получал иногда ремнем, а иногда и розгой. Отец был с нами очень строг, по-настоящему строг. Марлону всегда доставалось. А меня наказывали за то, что происходило, как правило, вне репетиций. Папа так меня злил и делал так больно, что я пытался дать ему в ответ, и получал еще больше. Я снимал ботинок и швырял в него или просто начинал моло-тить его кулаками. Вот почему мне доставалось больше, чем всем моим братьям вместе взя-тым. Я никогда отцу не спускал, и он готов был меня убить, разорвать на части. Мама рас-сказывала, что я отбивался, даже когда был совсем маленьким, но я этого не помню. Помню только, как нырял под стол и убегал от него, а это его еще больше злило. У нас были очень бурные отношения.
Так или иначе большую часть времени мы репетировали. Репетировали постоянно. Иногда поздно вечером у нас выпадало время поиграть в игры или с игрушками. Случалось, играли в прятки или прыгали через веревочку, но и только. Большую часть времени мы тру-дились. Я хорошо помню, как мы неслись с братьями домой, чтобы успеть к приходу отца, потому что туго нам пришлось бы, не будь мы готовы начать репетицию вовремя.
Во всем этом нам очень помогала мама. Она была первой, кто открыл наш талант, и она про-должала помогать нам его реализовывать. Едва ли мы смогли бы достичь того, чего мы дос-тигли, без ее любви и доброжелательности. Она беспокоилась за нас: мы ведь находились в таком напряжении, по стольку часов репетировали, но хотели показать все, на что способны, и действительно любили музыку.
Музыку ценили в Гэри. У нас были собственные радиостанции и ночные клубы, и не было недостатка в людях, желавших в них выступать. Проведя с нами в субботу днем репе-тицию, папа отправлялся посмотреть местное музыкальное шоу или даже ездил в Чикаго на чье-нибудь выступление. Он постоянно старался выискать что-то, что могло бы нам помочь. Вернувшись домой, он рассказывал нам, что видел и кто как выступал. Он был в курсе всех новинок, будь то в местном театре, проводившем конкурсы, в которых мы могли бы участ-вовать, или в «Кавалькаде Звезд» с участием знаменитых актеров, чьи костюмы и движения мы могли бы перенять. Иногда я не видел папу до воскресенья, пока не возвращался из церк-ви, но как только я вбегал в дом, он начинал мне рассказывать о том, что видел накануне. Он убеждал меня, что я смогу танцевать на одной ноге, как Джеймс Браун, стоит только попро-бовать. Вот так получалось со мной: прямиком из церкви – на эстраду.
Мы начинали получать награды за наши представления, когда мне было шесть лет. Каждый из нас теперь знал свое место: я выступал вторым слева, лицом к публике, Джер-мейн с краю от меня и Джеки справа. Тито со своей гитарой стоял на правом краю, рядом с ним – Марлон. Джеки вырос и возвышался надо мной и Марлоном. Так мы выступали на од-ном конкурсе за другим и получалось неплохо. Другие группы ссорились между собой и распадались, мы же выступали все более слаженно и набирались опыта. Жители Гэри, хо-дившие регулярно на конкурсы талантов, стали нас узнавать, поэтому мы старались превзой-ти себя и удивить их. Нам не хотелось, чтобы они скучали на нашем представлении. Мы зна-ли: все новое всегда к лучшему, это помогает расти, поэтому мы не боялись новых элементов в нашем исполнении.
Победа на любительском вечере или конкурсе талантов с десятиминутной програм-мой, состоящей из двух песен, требует затраты такого же количества энергии, что и полуто-рачасовой концерт. Я убежден: это потому, что нет места для ошибок, поскольку выкладыва-ешься так, что за одну-две песни тебя поистине сжигает изнутри – куда больше, чем когда ты неспешно исполняешь двенадцать или пятнадцать песен подряд. Эти конкурсы талантов бы-ли нашим профессиональным образованием. Иногда мы приезжали за сотни миль, чтобы спеть пару песен, и очень надеялись, что толпа не отвергнет нас, потому что мы не местные. Мы состязались с людьми разного возраста и умения – от профессиональный групп и акте-ров до певцов и танцоров, как мы. Нам нужно было завладеть вниманием зала и удержать его. Ничто не предоставлялось случаю – ни костюмы, ни обувь, ни прически. Все должно быть, как задумал папа. Мы действительно выглядели поразительно профессионально. После такого планирования, если мы исполняли песни как на репетиции, награда сама шла к нам в руки. Так было, даже когда мы выступали в Уоллес-Хай – той части города, где были свои музыканты и своя клика. Мы бросали им вызов на их собственной территории. Само собой, у местных музыкантов всегда были свои поклонники, так что, когда мы покидали свои края и приезжали в чужие, бывало очень тяжело. Когда конферансье поднимал над нами руки, «призывая» к аплодисментам, нам хотелось, чтобы публика понимала: мы выложились больше всех остальных.
Все мы – и Джермейн, и Тито, - когда играли, находились под огромным давлением. Наш менеджер был из той породы людей, которые любят напоминать: Джеймс Браун штра-фовал музыкантов из своих «Знаменитых языков пламени», если кто-то опаздывал со вступ-лением или фальшивил во время представления. Будучи солистом, я чувствовал, что в боль-шей мере, чем остальные, не могу позволить себе «отдохнуть вечерок». Помнится, я был на сцене вечером после того, как целый день пролежал больной в постели. В ту пору мне еще трудно было собраться с силами, и тем не менее я знал, что мы с братьями должны все де-лать безупречно – разбуди меня ночью, и я исполню всю программу. Когда я себя так чувст-вовал, я все время напоминал себе, что нельзя искать в толпе кого-нибудь знакомого или смотреть на конферансье, так как это может отвлечь. Мы исполняли песни, которые люди слышали по радио или те, которые, как считал отец, уже стали классикой. Если ты сбивался, то моментально это слышал, потому что любители музыки знали эти песни и знали, как они должны звучать. Если же у тебя возникало желание изменить аранжировку, она должна была звучать лучше оригинала.
Мы получили первое место на общегородском конкурсе талантов, когда мне было во-семь лет. Мы исполняли нашу версию песни «Девочка моя». Конкурс проходил в нескольких кварталах от нас, на Рузвельт-Хай. С того момента, как Джермейн взял первые ноты на бас-гитаре, а Тито – первые аккорды на гитаре и до того, как мы исполнили припев впятером, весь зал стоя слушал всю песню. Джермейн и я пели по очереди куплеты, а в это время Мар-лон и Тито волчком вертелись по сцене. Чудесное это было чувство, когда мы передавали из рук в руки приз, самый большой из тех, что мы до сих пор получали. В конце концов мы во-друзили его на переднее сиденье машины, как ребенка, и поехали домой, а папа приговари-вал:
– Если будете выступать так, как выступали сегодня, им просто придется вручать вам призы.
Так мы стали чемпионами города Гэри.
Нашей следующей целью было завоевать Чикаго, потому что там была постоянная работа и лучшая устная реклама в округе. Мы со всем усердием начали планировать нашу стратегию. Группа отца играла в тональности чикагских групп «Мадди Уотерз» и «Хоулинг Вулф», но отец, мысливший достаточно широко, понимал, что не менее привлекательны и более звучные протяжные мелодии, нравившиеся нам, детям. Нам повезло, потому что мно-гие люди его возраста не были так прогрессивны. В самом деле, мы знали музыкантов, счи-тавших, что тональность шестидесятых – не для людей их возраста, но к папе это не относи-лось.

0

6

Он умел распознать хорошее пение – даже рассказывал нам, что видел известную группу «Спэниелс» из Гэри, когда они уже стали «звездами», хотя и были не намного старше нас. Когда Смоуки Робинсон из «Мираклз» пел такие песни, как «След моих слез» или «У-у-у, крошка, крошка», он слушал с не меньшим вниманием, чем мы.
В шестидесятых Чикаго в музыкальном отношении еще не был отброшен назад. Такие великолепные исполнители, как Кэртис мейфилд, Джерри Батлер, Мейджер Лэнс и Тайрон Дэвис выступали с группой «Импрешнс» по всему городу в тех же местах, что и мы. Тогда отец стал уже нашим постоянным менеджером, работая лишь полсмены на заводе. У мамы были кое-какие сомнения по поводу разумности подобного решения. Не потому, что она ду-мала, будто у нас не получается – просто она не знала никого кто бы проводил большую часть времени, пытаясь пристроить своих детей в музыкальный бизнес. Еще меньше ей по-нравилось, когда папа рассказал, что устроил нам постоянный контракт на выступление в ночном заведении Гэри «У мистера Лакки». Нам приходилось проводить выходные в Чикаго и в других местах, где мы пытались выиграть на все возраставшем числе любительских кон-курсов, а поездки эти обходились не дешево, поэтому работа «У мистера Лакки» пришлась очень кстати. Мама удивлялась тому, как нас принимали, и очень радовалась наградам и вниманию публики, ноочень за нас волновалась. За меня она волновалась, потому что я был самый младший.
– Ну и жизнь для девятилетнего мальчика! – восклицала она, пристально глядя на моего отца.
Я не знаю, чего ожидали мы с братьями, но публика в ночном клубе была совсем дру-гая, чем на Рузвельт-Хай. Мы играли, чередуясь со скверными комедиантами, таперами и девицами, демонстрировавшими стриптиз. Учитывая воспитание, полученное мною в церкви «Свидетели Иеговы», мама волновалась, зная, что я болтаюсь среди неподходящих людей и познаю вещи, с которыми мне было бы лучше познакомиться позже. Ей не стоило волно-ваться. Сам вид некоторых из исполнительниц стриптиза никак не мог совратить меня и ввергнуть в беду – во всяком случае, не в девять лет! Это был ужасный образ жизни, и тем не менее он преисполнял всех нас решимостью стремиться вверх, чтобы как можно дальше уй-ти от этой жизни.
«У мистера Лакки» мы впервые выступали с целой программой – по пять номеров за вечер шесть раз в неделю. И если папе удавалось что-то организовать для нас вне города на седьмой вечер, он это делал. Мы старались изо всех сил, и посетители бара относились к нам неплохо. Им нравились и Джеймс Браун, и Сэм, и Дэйв так же, как мы. Вдобавок мы были чем-то вроде бесплатного приложения к выпивке и веселью. Они радовались и не жалели ап-лодисментов. Во время одного номера мы даже веселились вместе с ними. Это была песенка Джо Текса «Тощие ноги и все остальное». Мы начинали петь, и где-то в середине я выходил в зал, и, ползая под столами, задирал женщинам юбки. Посетители бросали мне деньги, ко-гда я пробегал мимо, а я, пританцовывая, подбирал все доллары и мелочь, рассыпавшиеся по полу, и запихивал в карманы куртки.
В общем то я не волновался, когда мы начали играть в клубах, поскольку у меня был большой опыт общения с публикой на конкурсах талантов. Я всегда был готов выйти на сце-ну и выступать, понимаете, просто делать что-то – петь, танцевать, веселиться.
Мы работали в нескольких клубах, где исполнялся стриптиз. В одном из таких заве-дений Чикаго я обычно стоял за кулисами и наблюдал за некоей женщиной по имени Мэри Роуз. Мне, должно быть, было тогда лет девять или десять. Женщина снимала с себя одежду, затем белье и бросала все это в зал. Мужчины подбирали ее вещички, нюхали и начинали орать. Мы с братьями наблюдали это, впитывая в себя, и папа ничего не имел против. Мы многому научились тогда за время работы. В одном заведении была проделана дырочка в стене гримерной, за которой был женский туалет. Через эту дырочку можно было подгляды-вать, и я там видел такое, чего никогда не забуду. Ребята в той программе были такие завод-ные, что постоянно буравили дырочки в стенах женских туалетов. Мы с братьями дрались за то, кому смотреть в дырочку.
– А ну подвинься, моя очередь!
И отпихивали друг друга, чтобы освободить для себя место. Позже, когда мы работа-ли в театре «Апполо» в Нью-Йорке, я видел такое, что у меня чуть крыша не поехала, - я не представлял себе, что такое возможно. Я уже видел немало исполнительниц стриптиза, но в тот вечер выступала девица с потрясающими ресницами и длинными волосами. Выступала она здорово и вдруг в самом конце сдернула парик, достала из лифчика два апельсина и об-наружилось, что под гримом скрывался парень с грубым лицом. Я глазам своим поверить не мог. Я ведь был еще совсем ребенком и представить себе такое не мог. Но я выглянул в зри-тельный зал и понял, что им это нравилось, они бурно аплодировали и кричали. А я, малень-кий мальчик, стоял в кулисах и наблюдал за этим безумием. Как я уже говорил, я все-таки получил в детстве кое-какое образование. Получше, чем удается большинству. Возможно, это позволило мне в зрелом возрасте заняться другими сторонами моей жизни.
Однажды, вскоре после наших успешных выступлений в ночных клубах Чикаго, папа принес домой кассету с песнями, которых мы раньше не слышали. Мы привыкли исполнять попу-лярные шлягеры, которые звучали по радио, и поэтому недоумевали, зачем папа снова и сно-ва проигрывает эти песни – их пел какой-то парень, причем не очень хорошо, под аккомпа-немент гитары. Папа сказал, что на кассете записан не певец, а автор песен, владеющий сту-дией звукозаписи в Гэри. Звали его мистер кейс, и он дал нам неделю на то, чтобы разучить его песни, а тогда уж он будет судить, можно ли записать их на пластинку. Естественно, мы были в восторге. Нам хотелось иметь свою пластинку – любую пластинку, какую угодно.
Мы стали работать исключительно над звуком, забросив танцы, которыми мы обычно сопро-вождали новую песню. Разучивать песню, совсем неизвестную, было не очень-то интересно, но к тому времени мы уже стали профессионалами и, скрыв разочарование, старались вовсю. Когда мы были готовы и почувствовали, что сделали все, что могли, папа записал нас на кас-сету – правда, после нескольких фальстартов. Через день или два, в течение которых мы га-дали, понравилась ли мистеру Кейсу записанная нами кассета, папа вдруг принес еще не-сколько его песен, которые мы должны были изучить для первой записи.
Мистер Кейс, как и папа, был заводским рабочим, любившим музыку, только его больше ин-тересовала запись и деловая сторона. На эмблеме его студии значилось: «Стилтаун». Огля-дываясь назад, я понимаю, что мистер кейс волновался не меньше нашего. Его студия нахо-дилась в центре города, куда мы и отправились одним субботним утром до начала «Приклю-чений трясогузки», которая был в то время моей любимой передачей. Мистер Кейс встретил нас у входа в студию и отпер дверь. Он показал нам небольшую стеклянную кабину с разно-образным оборудованием и объяснил, что для чего нужно. Было похоже, что нам не придется больше пользоваться магнитофонами, - по крайней мере, в этой студии. Я надел какие-то большие металлические наушники, доходившие мне до половины шеи, и постарался сделать вид, будто я готов.
Пока братишки соображали, куда подключить инструменты и куда встать, подъехали хористы и духовики. Сначала я решил, что они будут записываться после нас. Мы были при-ятно удивлены и обрадованы, узнав, что они приехали записываться с нами. Мы посмотрели на папу, но в его лице ничего не изменилось. Скорее всего, он знал об этом и не возражал. Люди уже тогда знали, что папа не любит сюрпризов. Нам велели слушать мистера Кейса – он скажет нам, что делать, пока мы будем в кабине. Если мы будем делать все, как он велит, пластинка сама запишется.
Через два-три часа мы записали первую песню мистера Кейса. Некоторые из хористов и духовиков тоже никогда прежде не записывали пластинок, и им нелегко пришлось – вдоба-вок их руководитель не требовал совершенства, поэтому они не привыкли, как мы, по не-сколько раз переделывать все заново. В такие моменты мы понимали, сколько папа вложил усилий, чтобы сделать из нас законченных профессионалов. Мы потратили на запись не-сколько суббот, оставляя для потомства разученную за неделю песню и каждый раз унося с собой от мистера Кейса новую пленку.

0

7

В одну из суббот папа даже захватил с собой гитару, чтобы выступить вместе с нами. Это был первый и последний раз, когда он с нами записывался. Когда пластинка была готова, мистер Кейс дал нам несколько экземпляров, чтобы мы могли продавать их между номерами и после выступлений. Мы знали, что серьезные люди так не поступают, но надо было когда-то начинать, а в то время иметь пластинку с названием твоей группы кое-что значило. Мы считали, что нам очень повезло.
Первая сорокапятка фирмы «Стилтаун» – «Большой мальчик» – была записана с хва-тающей за душу бас гитарой. Это была милая песенка о пареньке, мечтавшем влюбиться. Конечно, для полноты картины вы должны представить себе, что исполнял ее девятилетний тощий мальчишка. В тесте говорилось, что не желаю я больше слушать сказки, но, по правде говоря, слишком я был еще мал, чтобы уловить подлинный смысл большей части слов в тех песнях. Я просто пел то, что мне давали.
Когда эту пластинку с партией бас гитары начали крутить по радио в Гэри, мы стали знаменитостями в квартале. Никому не верилось, что у нас своя пластинка. Мы сами с тру-дом этому верили.
После этой первой пластинки, выпущенной «Стилтауном», мы нацелились на все крупные конкурсы талантов в Чикаго. Как правило, другие исполнители с опаской смотрели на меня, поскольку я был такой маленький, а в особенности те, кто выступал после нас. Как-то раз Джеки вдруг захохотал до колик, словно кто-то рассказал ему необычайно смешную шутку. Это было дурным знаком перед выступлением, и я увидел, что папа заволновался, как бы Джеки не сорвался на сцене. Папа подошел к нему, чтобы обменяться словом, но Джеки шепнул ему что-то на ухо, и папа так и согнулся пополам от смеха. Мне тоже захотелось уз-нать, в чем дело. Папа с гордостью сообщил, что Джеки услышал разговор двух ведущих ис-полнителей. Один из них сказал:
– Ну уж не допустим, чтобы эта "Пятерка Джексонов" с их карликом обставила нас сегодня.
Cначала я расстроился – это меня задело. Какие подлые твари. Не виноват же я в том, что я – самый маленький, но остальные братья тоже захохотали. Папа объяснил, что они не надо мной смеются. Он сказал, я должен гордиться – та группа говорит гадости, потому что думает: я взрослый, только изображаю ребенка, как в "Волшебнике из страны Оз" . Папа ска-зал, что если эти крутые ребята говорят, как дворовые мальчишки, немало досаждавшие нам в Гэри, значит, Чикаго у наших ног.
Правда, нам для этого еще надо было немало потрудиться. После того как мы поигра-ли в неплохих чикагских клубах, папа подписал контракт на наше выступление на конкурсе любительских групп в городском театре "Ройял". Он ходил слушать Б.Б. Кинга в "Ригал" в тот вечер, когда тот записывал свой знаменитый "живой" альбом. Когда несколько лет назад папа подарил Тито крутую красную гитару, мы принялись над ним подтрунивать – чьим именем он ее назовет, подобно Б,Б. Кингу, который называл свою гитару "Лгосиль".
Мы побеждали в том конкурсе три недели подряд, каждую неделю исполняя новую песню, чтобы поддерживать интерес у постоянной публики. Некоторые музыканты жаловались, го-ворили, что мы слишком жадные – не хотим пропустить ни одного вечера, но сами стреми-лись к тому же. Было такое правило: если ты три раза подряд побеждаешь на конкурсе люби-телей, тебя приглашают на платный концерт с тысячной аудиторией, – это не сравнишь с не-сколькими десятками человек, перед которыми мы играли в барах. Нам досталась такая воз-можность. Концерт открывали Глэдис Найт и"Пипсы" совершенно новой песней "Слух до меня дошел"... Вечер был потрясный.
После Чикаго был еще один большой конкурс любительских групп, который, по на-шему убеждению, мы обязаны были выиграть, – он проходил в нью-йоркском театре "Апол-ло". В Чикаго многие считают, что победить в "Аполло" – просто приятно и только, но папа видел в этом нечто большее. Он знал, что в Нью-Йорке выступают таланты высокого класса, и он знал также, что там больше людей, связанных со звукозаписью, и профессиональных музыкантов. Если у нас получится в Нью-Йорке, то у нас получится где угодно. Вот что оз-начало для нас победить в "Аполло".
Чикаго послало в Нью-Йорк своего рода отчет о наших выступлениях, и такова была наша репутация, что в "Аполло" нас поставили в финальную часть программы под названием "Самые лучшие", хотя мы не участвовали ни в одном предварительном конкурсе. К этому времени Глэдис Найт уже приглашала нас в "Мотаун", как и Бобби Тэйлор, один из "Ванку-вера", с которым подружился отец. Отец сказал им обоим, что мы были бы счастливы про-слушаться в "Мотауне", но не сейчас.
Мы приехали на Сто двадцать пятую улицу, где находился театр "Аполло", достаточ-но рано, так что могли совершить по нему экскурсию. Мы обошли весь театр, рассматривая фотографии выступивших там "звезд", как черных, так и белых. Под конец директор-распорядитель провел нас в гримерную, но к этому времени я уже успел отыскать фотогра-фии всех моих кумиров.
Пока мы с братьями играли обязательные для новичков "промежуточные звенья" ме-жду выступлениями других исполнителей, я внимательно наблюдал за "звездами", стремясь как можно больше почерпнуть у них. Я следил за их ногами, за тем, как они держат руки, бе-рут микрофон, пытаясь понять, как они это делают и почему именно так. Понаблюдав из-за кулис за Джеймсом Брауном, я запомнил каждый его шаг, каждый хрип, каждый прокрут и поворот. Должен сказать, он доводил себя до полного изнурения, до физического и мораль-ного истощения.
Казалось, из каждой его поры вырывается огонь. Физически чувствовалось, как на его лице проступает пот. Никогда я не видел, чтобы кто-либо выступал так, как он. Когда я на-блюдал за кем-то, кто мне нравился, я сам становился им. Джеймс Браун, Джеки Уилсон, Сэм и Дэйв, О'Джейсы – все они выкладывались для зрителя. Пожалуй, наблюдая за Джеки Уилсоном, я набирался от него больше, чем от кого-либо другого. Все это было очень важ-ной частью моего образования.
Мы стояли за сценой, за кулисами, и наблюдали за каждым, кто уходил со сцены по-сле выступления, – все они были мокрые от пота. Я просто стоял в сторонке в благоговейном трепете и смотрел, как они проходили мимо. И на всех были такие красивые лакированные туфли. Помню, как я мечтал иметь такие лакированные туфли. И как огорчался из-за того, что их не делали для детей. Я ходил из магазина в магазин, и всюду мне отвечали:
– Таких маленьких мы не производим.
Ужасно я расстраивался: уж очень мне хотелось иметь такие туфли, в каких выступа-ют на сцене, лакированные и блестящие, отливающие красным и оранжевым в свете огней. О, до чего же мне хотелось иметь такие туфли, как у Джеки Уилсона.
Большую часть времени я стоял за сценой один. Братья находились наверху – перекусывали и болтали, а я был внизу, за кулисами – сидел на корточках, держась за пыльный вонючий занавес, и наблюдал за исполнителями. Правда, я действительно наблюдал за каждым их ша-гом, движением, поворотом, оборотом, как они скрежещут зубами, как выражают разные эмоции, как меняется освещение. Так я получал образование и отдыхал. Я проводил там все свободное время. Отец, братья, другие музыканты – все знали, где меня искать. Они потеша-лись надо мной, но я был так увлечен тем, что видел, так старался запомнить только что уви-денное, что не обращал на них внимания. Помню все эти театры – "Ригал", "Айтаун", "Апол-ло", всех не перечислишь. Таланты там рождались в поистине мифической пропорции. Луч-шее в мире образование – смотреть на то, как работают мастера. Тому, что я узнал, просто стоя за кулисами и наблюдая, – научить нельзя. Некоторые музыканты – группы "Спринг-стин" и "Ю-Ту", к примеру, – возможно, и считают, что получили образование на улице, Я же артист от рождения. Мое образование идет со сцены.
Фото Джеки Уилсона висело на стене в "Аполло". Фотограф щелкнул его, когда он в твисте выбросил ногу в воздух, раскачивая микрофон взад-вперед. Возможно, он пел какую-нибудь грустную песню, вроде "Одиноких слез", а у зрителей захватывало дух от его танца, так что никому не было ни грустно, ни одиноко.

0

8

Фото Сэма и Дэйва висели дальше по коридору, рядом со снимками старого джаз-оркестра. Папа подружился с Сэмом Муром. Помню, когда мы впервые встретились, я был приятно удивлен его ласковым ко мне отношением. Я так давно пел его песни, что думал, он мне уши надерет, А неподалеку от них висело фото "Короля всех и вся, Мистера Динамита, мистера Пожалуйста, Пожалуйста, Сам-Джеймса Брауна". До его появления на сцене певец был певцом, а танцовщик танцовщиком. Певец мог танцевать, а танцовщик мог петь, но если вы не Фред Астер или Джин Келли, у вас, скорее всего, что-то одно получается лучше, а дру-гое хуже, в особенности на концерте. Но он все это изменил. Ни один прожектор не успевал за ним, когда он, скользя, пролетал через всю сцену, – надо было всю ее заливать светом! Я хотел быть таким же.
Мы победили в вечернем конкурсе любителей в "Аполло", и мне хотелось вернуться к тем фотографиям на стенах и поблагодарить моих "учителей". Папа был так счастлив, что готов был лететь в Гэри той же ночью. Он был на вершине блаженства, как и мы. Мы с братьями сразу получили высшие оценки и надеялись, что нам удастся проскочить через "класс". Я был уверен, что нам не долго придется выступать в конкурсах талантов и стрип-тизных программах.
Летом 1968 года мы познакомились с музыкой, исполняемой семейной группой, – она оказала большое влияние на наше звучание и наши жизни. У них не у всех была одна фами-лия, были среди них и белые и черные, и мужчины и женщины, а называлась группа "Слай энд фэмили Стоун". Они выпустили несколько потрясающих хитов, в том числе "Танцуй под музыку", "Встань", "Бурное веселье летом", Братья указывали на меня, когда звучала строчка про карлика большущего роста, но на этот раз я тоже смеялся. Эти песни передавали все ра-диостанции рока. На всех нас, Джексонов, они оказали огромное влияние, и мы многим им обязаны.
После "Аполло" мы продолжали выступать, одним глазом косясь на карту и одним ухом прислушиваясь к телефону. Мама с папой установили правило говорить по телефону не больше пяти минут, но после нашего возвращения из "Аполло" даже пяти минут было много. Мы не должны были занимать телефон на случай, если с нами захочет связаться кто-нибудь из компании, выпускающей пластинки. Мы вечно боялись, что телефон будет занят, когда они позвонят.
Пока мы ждали, выяснилось, что кто-то, кто видел нас в "Аполло", рекомендовал нас в шоу Дэвида Фроста в Нью-Йорке. Нас покажут по телеку! Это было самое захватывающее предложение из всех, что нам делали. Я рассказал всем в школе, а тем, кто не поверил, даже рассказал дважды. Мы должны были поехать туда через несколько дней. Я считал часы. Я уже видел мысленно всю поездку, пытался представить себе, на что будет похожа студия и каково это – смотреть в камеру.
Я пришел домой с домашним заданием на время поездки, заранее подготовленным моим учителем, Мы провели еще одну генеральную репетицию и затем окончательно ото-брали песни. Интересно, какие из этих песен пойдут, думал я.
А днем папа сказал, что поездка в Нью-Йорк отменяется. Мы так и застыли и устави-лись на него.
Мы были поражены. Я чуть не заплакал. Мы же были на волоске от большого проры-ва к успеху. Как они могли так с нами обойтись? Что происходит? Почему мистер Фрост пе-редумал? У меня голова шла кругом, и, казалось, у остальных – тоже.
– Это я отменил, – спокойно объявил папа.
В очередной раз мы уставились на него, не в силах произнести ни слова.
– Позвонили из "Мотауна".
Дрожь пробежала у меня по спине.
Я почти что с идеальной четкостью помню дни перед этой поездкой. Помню, я ждал Рэнди у дверей первого класса. Была очередь Марлона вести его домой, но в тот день мы по-менялись ролями.
Учительница Рэнди пожелала мне удачи в Детройте, поскольку он рассказал ей о на-шей поездке на прослушивание. Он был в таком восторге, что мне приходилось напоминать себе, что он толком не знает, что такое Детройт. Все семейство только и говорило о "Мотау-не", а Рэнди ведь даже не знал, что такое город. Учительница рассказала мне, что он искал "Мотаун" на глобусе. Она считала, что мы должны исполнить "Не знаешь ты, как знаю я" – она видела, как мы ее исполняли в театре "Ригал" в Чикаго, тогда группа учителей ездила по-смотреть на наше выступление. Я помог Рэнди надеть пальто и вежливо согласился учесть ее пожелание, хотя знал, что мы не можем петь песню Сэма и Дэйва на прослушивании в "Мо-тауне", так как они записываются у "Стэкс", на конкурирующей фирме. Папа говорил, что компании относятся к таким вещам серьезно; он предупредил нас, чтоб никакой такой ерун-ды не получилось, когда мы прибудем туда. Посмотрел на меня и сказал, что хотел бы, чтоб его десятилетний певец спел на все одиннадцать.
Мы вышли из здания средней школы Гэрретта, до дома было рукой подать, но надо было торопиться, Помню, я начал нервничать: одна машина промчалась мимо, потом другая. Рэнди взял меня за руку, и мы бросились к переходу. Помахали регулировщику. Я знал, что Латойе придется завтра отвести Рэнди в школу, поскольку мы с Марлоном будем ночевать в Детройте вместе с остальными.
Последний раз, когда мы играли в Детройте в театре "Фокс", мы уехали сразу после выступления и вернулись в Гэри к пяти утра. Я всю дорогу проспал в машине, так что мне не так уж трудно было наутро идти в школу. Но к трем часам дня, когда настало время репети-ровать, я еле передвигал ноги, будто мне надели на них свинцовые гири.
В ту ночь мы могли бы уехать сразу после нашего выступления, поскольку были третьими в списке, но это означало пропустить основного исполнителя – Джеки Уилсона. Я видел его на других сценах, но в "Фоксе" он выступал на приподнятой сцене, которая прихо-дила в движение, как только он начинал петь. Хотя на другой день я и устал после школы, но, помню, на репетиции все же попробовал некоторые его движения, предварительно по-тренировавшись перед высоким зеркалом в школьной уборной, а собравшиеся ребята глазе-ли на меня. Папе понравилось, и мы включили некоторые из этих движений в одну из моих программ.
Перед поворотом на Джексон-стрит мы с Рэнди оказались перед огромной лужей. Я посмотрел, нет ли машин, отпустил руку Рэнди и, прыгнув через лужу, приземлился, стара-ясь не замочить вельветовых брюк. Я оглянулся на Рэнди, зная, что он любит все повторять за мной. Он отошел для разбега, но я понимал, что лужа очень большая, слишком большая для него и ему не перепрыгнуть, не намокнув. Поэтому, во-первых, как старший брат и, во-вторых, как учитель танцев, я поймал его на лету, чтобы он не промок.
На другой стороне улицы ребята покупали сладости, и даже те, кто доставлял мне массу неприятностей в школе, стали спрашивать, когда мы собираемся ехать в "Мотаун". Я ответил и купил конфет – им и Рэнди – на свои деньги. Мне хотелось как-то утешить Рэнди, а то он расстроился из-за моего отъезда.
Подходя к дому, я услышал крик Марлона:
– Да кто-нибудь, закройте же дверь!
Боковая дверь нашего микробуса "Фольксваген" была настежь открыта, и меня про-брала дрожь при мысли о том, как там будет холодно во время долгой дороги в Детройт. Марлон загнал нас домой и уже начал помогать Джеки загружать вещи в авто бус. Джеки и Тито, вопреки обыкновению, заблаговременно вернулись домой, они должны были бы пойти на тренировку по баскетболу, но зимой в Индиане была сплошная слякоть, и нам хотелось пораньше тронуться в путь. В этом году Джеки выступал за баскетбольную команду старше-классников, и папа любил повторять, что в следующий раз мы поедем играть в Индиана-полис, когда Рузвельт будет присутствовать на чемпионате штата. "Пятерка Джексонов" бу-дет выступать в перерывах между утренними и вечерними играми, а Джеки забросит ре-шающий мяч в корзину и добьется звания чемпиона для своей команды. Папа любил под-трунивать над нами, но с Джексонами ничего заранее нельзя предугадать. Папа хотел, чтобы мы отличались не только в музыке.

0

9

Я думаю, эта неутомимая энергия и напористость перешли к нему от отца, преподававшего в школе. Я же помню: мои учителя никогда так не напирали на нас, как он, хотя им за строгость и требовательность платили.
Мама вышла на крыльцо и вручила нам термос и сандвичи. Помню, она просила меня не порвать выходную рубашку, которую зашила прошлой ночью и упаковала в чемодан. Мы с Рэнди помогли уложить вещи в автобус, затем вернулись на кухню, где Ребби одним гла-зом приглядывала за папиным ужином, а другим следила за маленькой Дженет, сидевшей на высоком детском стуле.
Ребби была старшей, и ей приходилось нелегко. Мы знали, что как только закончится прослушивание в "Мотауне", станет ясно, нужно нам переезжать или нет. Если нужно, то Ребби отправится на Юг, вслед за своим женихом. Она всегда брала на себя все заботы по дому, когда мама ходила на занятия в вечернюю школу, – она хотела получить диплом о среднем образовании, которого была лишена из-за болезни. Я просто ушам своим не пове-рил, когда мама сказала, что намерена получить диплом. Помню, меня беспокоило то, что ей придется ходить в школу с детьми возраста Джеки и Тито и они будут смеяться над ней. Помню, как она расхохоталась, когда я поведал ей об этом, и как терпеливо объясняла, что будет учиться со взрослыми. Занятно было иметь маму, которая готовила домашние задания, как и мы все.
На этот раз загружать автобус было легче обычного. Как правило, с нами ездили Рон-ни и Джонни, обеспечивавшие музыкальный фон, но в "Мотауне" были свои музыканты, так что мы отправились одни. Джермейн еще копошился в нашей комнате, когда я туда вошел. Я знал, что он хотел избавиться от Ронни и Джонни. Он и сказал мне – поехали в "Мотаун" са-ми, а папу оставим тут, у Джеки ведь есть водительские права иключи от машины. Мы рас-смеялись, но в глубине души я и подумать не мог о том, чтобы ехать без отца. Даже в тех случаях, когда нашими репетициями после школы руководила мама, поскольку отец не успе-вал вернуться со смены, он все равно как бы находился с нами, поскольку мама была его гла-зами и ушами. Она всегда знала, что было хорошо вчера и не получалось сегодня. И папа ве-чером уделял этому главное внимание. У меня было такое впечатление, что они обменива-ются невидимыми сигналами или чем-то еще: по каким-то невидимым для нас признакам папа всегда знал, играли ли мы как надо.
В "Мотаун" мы отправлялись без долгих прощаний. Мама привыкла к тому, что мы отсутствуем по нескольку дней, а также во время школьных каникул. Латойя немного ду-лась, поскольку тоже хотела ехать. Она видела нас только в Чикаго, а в таких местах, как Бостон или Финикс мы никогда подолгу не задерживались, так что не могли привезти ей по-дарков. Наша жизнь, должно быть, представлялась ей вечным праздником – ей-то ведь при-ходилось оставаться дома и ходить в школу. Ребби в тот момент укладывала Дженет спать, но она крикнула нам "до свидания" и помахала на прощание. Я потрепал напоследок Рэнди по голове, и мы уехали.
Когда мы немного отъехали, папа и Джеки стали изучать карту – в основном по при-вычке, поскольку мы, само собой, бывали до этого в Детройте. Проезжая через центр, мы миновали возле мэрии студию мистера Кейса. Мы записали у мистера Кейса несколько де-монстрационных кассет, которые папа послал в "Мотаун" после нашей пластинки, выпущен-ной "Стилта-уном". Солнце садилось, когда мы выскочили на шоссе. Марлон объявил, что если мы услышим по радиостанции УВОН одну из наших пластинок, это принесет нам уда-чу. Мы кивнули. Папа спросил, помним ли мы, как расшифровывается УВОН, и пихнул Джеки, чтобы тот помалкивал. Я по-прежнему смотрел в окно, думая об открывающихся пе-ред нами возможностях, но в мои мысли вмешался Джермейн:
– "Уорлд Войс оф зе Нигро", – "Голос негра", – сказал он.
И мы стали сыпать сокращениями. "УГН": "Уорлд грейтест ньюспейпер" – "Лучшая в мире газета" /принадлежала "Чикаго трибюн. "УЛС"; "Уорлд ларджест стор" "Самый боль-шой универмаг" /"Сире"/. "Чфл..." Мы остановились, не зная, как это расшифровать.
– "Чикаго федерейшн оф лейбор" – "Чикагская федерация труда", – произнес папа, жестом показывая, чтобы ему передали термос.
Мы свернули на 94-е шоссе, и радиостанция Гэри исчезла, заглушённая Каламазу. Мы начали вертеть настройку в поисках "Битлз", которых передавала канадская радиостанция из Уинд-зора, провинция Онтарио.
Дома я был большим любителем игры в "Монополию", и наша поездка в "Мотаун" чем-то походила на эту игру. В "Монополии" ходишь кругами по полю, покупая различные вещи и принимая решения, и наши разъезды были подобием игры в "Монополию", полную возможностей и скрытых опасностей. После многочисленных остановок в пути мы в конце концов приземлились в театре "Аполло" в Гарлеме, который, безусловно, мог считаться же-ланным местом стоянки для всех молодых музыкантов вроде нас. Теперь мы двигались вверх по Бродуоку в направлении "Мотауна". Победим ли мы в игре или пролетим мимо клеточки "дополнительный ход" и придется снова карабкаться вверх по длинному полю, отделяющему нас от заветной цели?
Что-то менялось во мне, и я чувствовал это, несмотря на тряску в микроавтобусе. Не один год ездили мы в Чикаго, не зная, удастся ли нам вообще выбраться из Гэри. И нам это удалось. Затем мы затеяли поездку в Нью-Йорк в полной уверенности, что лишимся опоры, если не удастся хорошо выступить там. Даже памятные вечера в Филадельфии и Вашингтоне не вселили в меня достаточно уверенности, и я не переставал терзаться мыслью, что где-нибудь в Нью-Йорке появилась группа, которая играет лучше нас. Но после нашего бешено-го успеха в "Аполло" мы, наконец, почувствовали, что на нашем пути нет препятствий, мы ехали теперь в "Мотаун", и никакие сюрпризы нам не грозили. А вот мы, как всегда, препод-несем им сюрприз.
Папа достал из отделения для перчаток отпечатанный на машинке маршрут, и мы свернули с трассы на авеню Вудворт. На улицах было немного народу, поскольку для всех был обыкновенный будничный вечер.
Папа немного волновался по поводу гостиницы, чего я понять не мог, пока не сообра-зил, что гостиницу нам заказали сотрудники "Мотауна". Мы не привыкли, чтобы что-то де-лали за нас. Нам нравилось самим заботиться о себе. Папа всегда сам заказывал нам гости-ницы, билеты, был нашим менеджером. Если делал это не он, то мама. А потому нет ничего удивительного, что даже "Мотаун" вызывал у отца недоверие, – все-таки надо было ему са-мому заказать гостиницу и позаботиться об остальном.
Мы остановились в отеле "Готем", Номера были заказаны, и все было в порядке. В нашей комнате был телевизор, но ни одна станция не работала, а учитывая, что в десять нам предстояло прослушивание, мы все равно не могли бы сидеть у телевизора допоздна. Папа сразу уложил нас в постель, запер дверь и ушел. А мы с Джермейном так устали, что даже разговаривать не могли.
На следующее утро мы проснулись вовремя: папа проследил за этим. Но, по правде говоря, мы волновались не меньше, и тотчас выскочили из кровати, как только он нас позвал. Прослушивание было для нас делом непривычным, так как мы не часто играли в местах, где от нас ждали профессионализма. Мы знали, что нам сложно будет понять, хорошо ли у нас получается. Мы привыкли к реакции публики, будь то на конкурсе или в ночном клубе, но папа сказал, чем дольше мы будем играть, тем больше им захочется нас слушать.
Позавтракав овсяными хлопьями с молоком в кафе, мы забрались в "Фольксваген". Я заме-тил, что на завтрак в меню стояла овсянка, из чего сделал вывод, что среди постояльцев мно-го южан. Мы тогда еще не бывали на Юге, и нам хотелось когда-нибудь съездить на родину мамы. Хотелось знать наши корни, да и вообще корни черных американцев – в особенности после того, что случилось с Мартином Лютером Кингом. Я хорошо запомнил день его смер-ти. У всех все перевернулось внутри. В тот вечер мы не репетировали. Я пошел с мамой и другими людьми в храм "Свидетелей Иеговы". Люди плакали, как будто потеряли родного человека. Даже мужчины, как правило, довольно бесчувственные, были не в силах скрыть горе. Я был слишком мал, чтобы понимать весь трагизм ситуации, но теперь, оглядываясь на тот день, я чувствую, что мне хочется плакать – по доктору Кингу, по его семье, по всем нам.
Джермейн первым заметил студию, известную под названием "Хинтсвилл, США". Выгляде-ла она довольно обшарпанной, что не соответствовало нашим представлениям.

0

10

Мы гадали, кого там увидим, кто будет сегодня записывать пластинку. Папа подготовил нас к тому, что все переговоры будет вести он. Нашей задачей было сыграть, как мы никогда до этого не играли. Это было довольно сложно, потому что мы всегда выкладывались во время выступления, но знали, чего он от нас хотел.
Внутри было много людей, ожидавших своей очереди, но папа сказал что-то, и к нам вышел человек в рубашке с галстуком. Он знал всех по имени, что поразило нас. Он предло-жил нам раздеться и следовать за ним. Все смотрели на нас, будто мы привидения. Интерес-но, что это были за люди и с чем они туда пришли. Издалека ли приехали? Ожидали ли там день за Днем, надеясь прорваться без предварительной договоренности?
Когда мы вошли в студию, один и парней из "Мотауна" настраивал камеру. Огромное пространство было забито инструментами и микрофонами. Папа исчез в одной из кабин, чтобы поговорить с кем-то. Я пытался представить себе, что нахожусь в театре "Фокс", на поднимающейся сцене, и что это самое обыкновенное представление. Я решил, озираясь во-круг, что если когда-нибудь построю собственную студию, то микрофон у меня будет, как в "Аполло", выдвигаться из пола. Однажды я чуть не разбился, сбегая по подвальным ступень-кам, чтобы посмотреть, куда он исчезает после того, как медленно скрывается под сценой.
Мы завершили наше выступление песней "Кто тебя любит". После того как она прозвучала, никто не зааплодировал и не произнес ни слова. Не вытерпев неизвестности, я воскликнул:
– Ну и как?
Джермейн шикнул на меня. Ребята постарше, подыгрывавшие нам, смеялись. Я поко-сился на них. Мужчина, провожавший нас, сказал:
– Спасибо, что приехали.
Мы посмотрели на папу, стараясь понять, но он, казалось, не был ни доволен, ни раз-очарован. Было еще светло, когда мы поехали назад. Мы снова выехали на шоссе 94, веду-щее к Гэри, настроение было подавленное: нас ждало домашнее задание к завтрашней шко-ле, и мы не знали, не была ли вся эта затея зряшной.

0

11

Глава 2. Земля обетованная

Как же мы ликовали, узнав, что прошли прослушивание в "Мотауне". Помню, Берри Горди усадил нас всех перед собой и пообещал, что мы вместе войдем в историю.
– Я сделаю вас величайшими в мире, – сказал он. – О вас будут писать в книгах по истории.
Он так и сказал, А мы придвинулись поближе, чтобы лучше его слышать, и говорили: "О'кей, о'кей". Я никогда этого не забуду. Мы обошли весь его дом, слушали, как этот сильный, та-лантливый человек убеждал нас в том, что мы станем очень известными, – все было похоже на сказку.
– Ваша первая пластинка займет первое место, и ваша вторая пластинка займет первое место, и то же произойдет с вашей третьей пластинкой. Три лучших пластинки подряд. Для вас будут делать специальные аранжировки, как для Дайаны Росс и "Сьюп-римз"
Тогда это было просто неслыханно, но он был прав – все так и случилось. Три пластинки подряд.
Дайана была не первой, кто нас откопал, но я думаю, мы никогда не сможем распла-титься с Дайаной за все то, что она тогда для нас сделала. Когда мы окончательно переехали в южную Калифорнию, то фактически жили у Дайаны и провели у нее наездами больше го-да. Некоторые из нас жили у Берри Горди, остальные у Дайаны, затем мы менялись местами. Она была просто чудо – заменяла нам мать и создавала домашний уют. Она по-настоящему заботилась о нас, по крайней мере полтора года, пока мои родители продавали домик в Гэри и занимались поисками дома, где мы могли бы жить все вместе в Калифорнии. Нам было удивительно удобно, поскольку' Берри и Дайана жили на одной улице в Беверли-Хиллз, Мы ходили пешком к дому Берри и возвращались назад к Дайане. Большую часть времени днем я бывал у Дайаны, а ночевал у Берри. Это был очень важный период в моей жизни: Дайана любила искусство и всячески развивала во мне умение ценить его. Она немало времени уде-ляла моему образованию. Почти каждый день мы ездили куда-нибудь вместе, покупали ка-рандаши и краски. Когда мы не рисовали карандашами и не писали картин, мы ходили по музеям. Она познакомила меня с работами великих мастеров, таких, как Микеланджело и др., с этого и начался мой интерес к искусству. Она по-настоящему многому научила меня. Это было так ново и интересно. И совсем непохоже на то, чем я привык заниматься, а имен-но: жить и дышать музыкой, репетируя изо дня в день. Трудно представить себе, чтобы такая великая звезда, как Дайана, тратила столько времени на мальчика – учила его рисовать, зна-комила с искусством, но она этим занималась, и я ее за это полюбил. И люблю до сих пор. Безумно люблю. Она была мне матерью, возлюбленной, сестрой, и все в одном потрясающем человеке.
То были поистине шальные дни для нас с братьями. Прилетев из Чикаго в Калифор-нию, мы будто очутились в другой стране, другом мире. А переехав из нашей части Индиа-ны, столь урбанизированной и зачастую серой, в южную Калифорнию, мы словно попали в мир дивной сказки. Я тогда не знал удержу. побывал всюду – Диснейленд, Сансет-Стрип, пляж. Братьям тоже все нравилось, и мы старались всего попробовать, точно дети, впервые попавшие в кондитерский магазин. Калифорния поразила нас: деревья стояли зеленые, все в апельсинах даже зимой. Там были пальмы и изумительные закаты, и очень теплая погода. Каждый день был особенным. Я чем-то увлекался, и мне хотелось заниматься этим без кон-ца, но затем я понимал, что впереди меня ждет что-то не менее привлекательное и это что-то понравится мне ничуть не меньше. То были пьянящие дни.
Самым замечательным было то, что мы встречали в Калифорнии всех "мотаунских" звезд, которые перебрались туда вместе , с Берри Горди, когда он уехал из Детройта. Помню, как я впервые пожал руку Смоуки Робинсону. Ощущение было такое, будто пожимаешь ру-ку королю. У меня даже в глазах потемнело – помню, я сказал маме, что мне казалось, будто его рука обложена мягкими подушечками. Когда ты сам звезда, ты не понимаешь о том, ка-кое впечатление производишь на людей, а поклонники подмечают все. По крайней мере я подмечал. Я тогда ходил и все повторял:у него рука такая мягкая.
Сейчас мне это кажется глупостью, но тогда произвело на меня огромное впечатле-ние. Я пожал руку самому Смоуки Робинсону. Я вообще преклоняюсь перед многими ху-дожниками, музыкантами и писателями. В детстве я видел настоящих мастеров эстрады – Джеймса Брауна, Сэмми Дэвиса-младшего, Фреда Астера, Джина Келли. Искусство большо-го эстрадного артиста доходит до каждого – это мерило величия артиста, и каждый из них обладал этим даром. Неважно, кто ты, – это доходит до тебя, как работа Микеланджело. Я всегда волнуюсь, встречаясь с человеком, чья работа повлияла на меня каким-то образом. Я могу прочесть книгу, которая глубоко меня затронет или наведет на мысль, ранее не прихо-дившую мне в голову. Какая-нибудь песня или стиль исполнения могут взволновать или тронуть меня и стать настолько любимыми, что я готов их слушать бесконечно. Рисунок или картина могут открыть вселенную. Точно так же выступление какого-то актера или группы способно преобразить меня.
"Мотаун" до нас не записывал детских групп. По сути дела, они вывели в свет единст-венного певца-малютку – вундеркинда Стиви. В "Мотауне" были убеждены, что если и будут работать с детьми, то только с теми, кто умеет не только петь и танцевать. Им хотелось, что-бы людям нравились мы сами, а не только наши пластинки. Хотелось, чтобы мы подавали пример в учебе и дружелюбно относились к поклонникам, журналистам и всем, с кем при-дется сталкиваться. Нам это было нетрудно, поскольку мама вырастила нас вежливыми и привила уважение к людям, Это было у нас в крови. Единственной нашей проблемой в шко-ле было то, что, как только мы стали известны, мы не могли туда ходить, так как люди загля-дывали в окна наших классов, пытаясь получить автограф или фотографию. Я все же пытал-ся ходить в школу и не срывать занятия, но в конце концов это стало невозможно, и учителя стали приходить к нам на дом.
В тот период огромное влияние на наши судьбы оказала женщина по имени Сюзанн де Пасс. Она работала в "Мотауне", именно она занялась нашим религиозным образованием, после того, как мы переехали в Лос-Анджелес. Она также стала менеджером "Пятерки Джек-сонов". Иногда мы жили у нее, ели, спали, даже вместе играли. Мы были шумной, резвой ва-тагой, а она - молодая и веселая. Она действительно много времени посвятила становлению "Пятерки Джексонов", и мне никогда неудастся полностью ее отблагодарить за все, что она сделала. Помню, Сюзанн показала нам наброски всех нас пятерых, сделанные углем. В каж-дом наброске мы были с разными прическами. А в серии цветных рисунков все мы были в разной одежде, которую можно было менять, как в детской игре "Кс лорформз". После того как мы выбрали себе прически, нас от вели к парикмахеру, чтобы он подстриг нас в соответ-ствии с рисунками. Затем, после того как нам показали разные костюмы, мы отправились в костюмерную на примерку. Нас учили хорошим манерам и грамматике. Затем дали список вопросов и пояснили, что скорее всего нам будут задавать именно такие вопросы. Нас всегда спрашивали про наш родной городок, чем мы любим заниматься и как нам нравится вместе петь. Поклонники и журналисты хотели знать, сколько бы каждому из нас лет, когда мы на-чали выступать. Сотрудники "Мотауна" учили нас отвечать на вопросы, которые пока никто не задавал. Проверяли наше знание грамматики и того, как себя вести за столом. Когда с этим было покончено, нам в последний раз подогнали рукава на костюмах и подровняли на-ши новые "африканские" прически. После всего этого мы должны были выучить новую пес-ню «хочу, чтоб ты вернулась». У этой песни была предыстория, которую мы постепенно уз-нали. Она была написана неким человеком из Чикаго по имени Фредди Перрен. Он работал пиастром у Джерри Батлера, когда мы выступали у Джерри в чикагском ночном клубе. Пер-рену было жаль мальчишек, которых нанял по дешевке владелец клуба, так как "настоящие" певцы были ему не по карману. Когда же он увидел нас на сцене, мнение его резко измени-лось. Как выяснилось, песня "Я хочу, чтоб ты вернулась" иначе но называлась "Я хочу быть свободным" и была написана для Глэдис Найт. Вместо этого он сообщил Джерри, что только что подписал контракт с группой ребят и Гэри, штат Индиана. Фредди быстро смекнул, что речь идет нас, и решил рискнуть.

0

12

Когда мы разучивали еще в Гэри песенки фирмы "Стилтаун, Тито и Джермейну при-ходилось быть особенно внимательным, потому что они должны были играть во время запи-си, слушая демонстрационную кассету.
Мы отправились на квартиру к Ричардсу прорепетировать, и он был поражен тем, как хорошо мы подготовились. Ему не пришлось особенно возиться с вокальными аранжировка-ми, которые он придумал, и он решил, что пока мы еще не остыли, надо ехать на студию и записываться. На следующий день мы отправились на студию. Мы были так довольны тем, как у нас получилось, что повезли Берри Горди черновую запись. Когда мы приехали к нему в студию, до вечера было еще далеко. Мы считали, что Берри послушает разок и мы отпра-вимся домой ужинать.
Но был уже час ночи, когда я, наконец, рухнул на заднее сидение машины Ричардса, всю дорогу до дома стараясь прогнать сон. Песня, записанная нами, Горди не понравилась, Мы записали заново каждый отрывок, а затем Горди стал думать, какое изменение внести в аранжировку. Он пробовал с нами новые приемы, как делает школьный хормейстер, застав-ляя каждого петь так, словно он поет один, хотя в общей массе никого в отдельности отчет-ливо не слышно. Прорепетировав с группой и переделав музыку, он отвел меня в сторону и объяснил мою партию. Он сказал, чего от меня хочет и как я должен помочь ему добиться желаемого эффекта. Затем он все объяснил Фред-ди Перрену, которому предстояло вести запись, Берри был непревзойденным мастером в своем деле. Как только сингл был выпущен, мы приступили к записи альбома. Особенно запомнилась нам запись "Я хочу, чтоб ты верну-лась", поскольку на одну эту песню ушло больше времени /и пленки/, чем на все остальные вместе взятые. Вот как работал "Мотаун" в те дни, поскольку Берри настаивал на безупреч-ном исполнении и внимании к деталям. Я никогда не забуду его упорства, В этом был его гений, тогда да и потом – я следил за каждым мгновением записи, ели на ней был Берри, и никогда не забуду, чему научился. Я верен этим принципам до сих пор, Берри был моим учителем, великим учителем. Он умел выделить те крохотные детали, _благодаря которым песня становится не просто хорошей, а просто потрясающей.
Для нас с братьями запись в "Мотауне" была увлекательным приключением. Команда авторов шлифовала музыку наших песен по ходу записи, переделывая и лепя песню, доводя ее до совершенства. Мы неделями снова и снова переписывали дорожку, пока не добивались того, чего они хотели. И я сам виде что получалось все лучше и лучше. Они меняли слова, аранжировки, ритмы, все. Берри позволял им так работать, поскольку сам стремился к со-вершенству. Думаю, если бы они не занимались этим, то пришлось бы ему. Берри умел это делать. Он мог пойти в комнату, где мы работали, и сказать, как надо сделать и оказывался прав. Просто поразительно.
После того как "Я хочу, чтоб ты вернулась" была выпущена в ноябре 1969 года, за шесть недель было продано два миллиона экземпляров пластинки, и она вышла на первое место. Следующий сингл "Эй-Би-Си" вышел в марте 1970 года, и за недели было продано два миллиона экземпляров. Мне до а пор нравится это место, где я говорю: "Садись, девчон-ка! я люблю тебя! Нет, встань, девчонка, покажи-ка, что ты можешь. Когда наш третий сингл "Любовь, что ты спасаешь" в июне 19t| года занял первое место, предсказание Берри сбы-лось.
Наш следующий сингл "Я буду там" тоже имел большой успех осенью того же года – мы поняли, что можем даже превзойти ожидания Берри и отблагодарить его за его усилия.
Мы с братьями – да и вся наша семья – очень собой гордились. Мы создали новое звучание для следующего десятилетия. Впервые в истории звукозаписи группа подростков выпустила столько хитовых пластинок. У "Пятерки Джексонов" никогда не было конкуренции со сто-роны ребят нашего возраста. Во времена наших любительских выступлений нам встречалась группа подростков "Пять ступенек лестницы". Они хорошо работали но, казалось, у них не было семейного единства, какое было у нас, и, к сожалению, группа распалась, После того как "Эй-Би Си" попала в списки хитов, начали появляться другие rpyппы–, которых записы-вающие компании гримировали под наш стиль в музыке. Мне все эти группы нравились: "Партридж фэмили /"Семейство Партридж"/, "Осмондс", "Дефранко фэмили" /"Семейство Дефранко"/. Группа "Осмондс" уже стала известной, но они играли музыку совершенно дру-гого стиля – мелодичное пение с хором. Как только мы попали в хиты, остальные группы, довольно быстро перешли на негритянские песни. Мы не имели ничего против. Конкурен-ция, как мы уже знали, шла на пользу. Наши родные связывали представление о нас с песней "Одно плохое яблоко". Помню, я был такой маленький, что к микрофону приходилось под-ставлять ящик с моим именем, чтобы я мог дотянуться. Так низко микрофоны не опускались, Сколько детских лет провел я таким образом, стоя на том ящике из-под яблок, и пел, вкла-дывая в песню всю душу, в то время как ребята моего возраста играли на улице. Как я уже говорил, в те первые дни "Корпорация" в "Мотауне" выпускала и доводила до уровня всю нашу музыку, Помню, много раз я чувствовал, что песню надо исполнять в одном ключе, а продюсеры думали иначе. Но довольно долго я был послушен и ничего по этому поводу не говорил. Наконец настал момент, когда мне надоело слушать чужие указания. Это было в 1972 году, когда мне было четырнадцать лет и мы записывали песню "Заглядывая в окна". Продюсеры хотели, чтобы я пел определенным образом, а я понимал, что они не правы. Не-важно, сколько тебе лет, но если ты обладаешь даром и в чем-то понимаешь толк, к тебе должны прислушиваться. Я разозлился на наших продюсеров и очень расстроился. Поэтому я позвонил Берри Горди и пожаловался ему. Я сказал, что мне всегда указывали, как петь и я все время соглашался, но на этот раз они требуют... чтобы я был, как автомат.
Горди приехал в студию и сказал, чтобы мне позволили спеть, как я хочу. Думаю, он посове-товал им дать мне больше свободы или что-нибудь в этом роде. После этого я начал добав-лять всякие вокальные штучки, которые в конце концов понравились им. Я выдавал отсебя-тину – переставлял слова, подбавлял остроты.
Когда с нами в студии был Берри, он всегда давал верные советы. Он ходил из студии в студию, проверял, как идет работа, часто добавляя отдельные детали, улучшавшие пла-стинки. Уолт Дисней поступал так же: он наблюдал за своими художниками и говорил: "Вот этот персонаж надо сделать понахальнее". Я всегда знал, когда Берри нравится то, что я де-лаю: у него была привычка закладывать язык за щеку, когда он был чем-то доволен. Если что-то действительно удавалось, он, как боксер, кем он в прошлом и был, наносил удар по воздуху.
Моими любимыми песнями тех дней остались "Я не умею прощаться", "Я буду там" и "Эй-Би-Си". Никогда не забуду, как я впервые услышал "Эй-Би-Си". Эта песня показалась мне такой прекрасной. Помню, мне ужасно хотелось спеть эту песню, попасть в студию и по-настоящему поработать. Мы по-прежнему репетировали каждый день и работали много. Не-которые вещи никогда не меняются – но мы были довольны нашим положением. Столько людей хотели нас заполучить, и мы были исполнены такой решимости преуспеть, что, каза-лось, могли всего достичь.
После выпуска пластинки "Я хочу, чтоб ты вернулась", все в "Мотауне" считали, что нас ждет успех. Дайане это понравилось, и она представила нас в известной голливудской дискотеке, где мы играли в приятной уютной обстановке – прямо как у Берри. Сразу вслед за выступлением, устроенным Дайаной, пришло приглашение выступить в телевизионной про-грамме "Мисс черная Америка". Участие в шоу давало возможность прорекламировать нашу пластинку и концертную программу. Получив это приглашение, мы с братьями вспомнили, как были огорчены, когда у нас сорвалась поездка в Нью-Йорк на наше первое телешоу, по-тому что нам позвонили из "Мотауна".
Теперь мы собирались выступать в нашем первом телешоу, и жизнь была прекрасна.
Кроме того, Дайана собиралась вести "Голливудский дворец", большое субботнее ночное шоу. Предстояло ее последнее выступление с "Сьюпримз" и наше первое серьезное появле-ние перед зрителями. Это было очень важно для "Мотауна", поскольку они уже решили, что наш новый альбом будет называться "Дайана Росс представляет "Пятерку Джексонов". Ни-когда до этого суперзвезда масштаба Дайаны не освещала путь группе подростков. "Мота-ун", Дайана и пятеро мальчишек из Гэри, штат Индиана, – все были взволнованы.

+1

13

К тому времени уже вышла песня "Я хочу, чтоб ты вернулась", и Берри в очередной раз убедился в своей правоте: все радиостанции, передававшие "Слай" и "Битлз", давали и нас.
Как я уже говорил, мы работали с куда меньшим усердием над альбомом, чем над синглом, но мы с удовольствием брались за самые разные песенки – от "Кто тебя любит", старой пе-сенки, которую исполняли "Мираклз" и которую мы пели еще на конкурсах талантов, и до "Зип-Эй-Ди-Ду-Да".
Этот альбом мы составили из песен, предназначавшихся для широкой публики – и де-тей, и подростков, и взрослых, – и мы все считали, что этим и объяснялся его большой успех. Мы знали, что в программе "Голливудский дворец" мы будем выступать перед живой ауди-торией, изощренной голливудской публикой, и волновались; но мы завладели слушателями с первых же нот. В оркестровой яме сидел оркестр, так что я впервые услышал "Я хочу, чтоб ты вернулась" не на фонограмме. После этого шоу мы почувствовали себя королями – со-всем как после победы на общегородском концерте в Гэри.
Теперь, когда нам уже не нужны были чужие хиты, чтобы завоевать публику, стало очень трудно подбирать репертуар. Ребята из "Корпорации" и Хэл Дэвис засели писать спе-циально для нас песни, а затем занимались их выпуском. Берри не хотелось снова выпускать нас из рук. Поэтому, хотя наши синглы и заняли первые места в списках, мы продолжали без передыху работать над следующими.
"Я хочу, чтоб ты вернулась" мог петь и взрослый, но "Эй-Би-Си" и "Любовь, что ты хранишь" были написаны для молодых голосов с партиями для Джермейна и для меня – еще одно заимствование у группы "Слай". "Корпорация" создала эти песни также с учетом со-провождающих танцев – того, что выделывали наши фанаты на вечеринках и мы сами на сцене. Текст же был такой, что язык сломаешь, поэтому он был поделен между мной и Джермейном.
Ни один из тех дисков не мог обойтись без "Я хочу, чтоб ты вернулась". Мы добавля-ли и перекраивали аранжировки, отталкиваясь от этой песни, как от материнского лона, но публике, похоже, нравилось все, что бы мы ни делали. Позже мы записали еще два диска в том же духе: "Мамин жемчуг" и "Сладкий папочка", напоминавших мне мои школьные дни: "Я даю тебе конфеты, а всю любовь получает он!"
Мы ввели в исполнение одно новшество: пели с Джермейном дуэтом, что всегда вы-зывало восторг публики, когда мы подходили к одному микрофону.
Профессионалы говорили нам, что ни у одной группы не было лучшего старта. Никогда.
Песня "Я буду там" завершила прорыв на большую сцену: в ней говорилось: "Мы пришли, чтобы остаться". Она занимала первое место в течение пяти недель, что случается очень ред-ко. Это большой срок для песни, к тому же она была моей самой любимой. Как же мне нра-вились эти слова:
"Мы должны договориться, и пусть спасенье воцарится..."
Казалось, Уилли Хатч и Берри Горди не могли такое написать. Они всегда дурачились с нами вне студии. Но эта песня захватила меня, как только я услышал демонстрационную кассету. Я даже не знал, что такое клавесин, пока не раздались первые ноты этой пластинки. Песня была выпущена благодаря стараниям Хэла Дэвиса, а также Сузи Икеды, моей второй половины, которая из песни в песню стояла рядом со мной, проверяя, вкладываю ли я нуж-ные эмоции и чувства в исполнение. Это была серьезная песня, но мы подбавили задора в моей партии: "Ну-ка, оглянись, милашка". Без "милашки" получалось совсем как в знамени-той песне группы "Фор Топе" /"Четыре вершины"/ "Протяни руку, и я тут". Так что мы все больше и больше чувствовали себя частью истории "Мотауна", как, впрочем, и ее будущего.
Первоначально я должен был делать "оживляж", а Джермейн петь текст. И хотя голос у сем-надцатилетнего Джермейна был более сформировавшийся, я больше любил петь баллады – правда, тогда это еще было моим стилем. В четвертый раз наша пластинка, где мы выступали как группа, заняла первое место, и многим не меньше хитов нравилась песня Джермейна "Я нашел эту девушку", которая была записана на оборотной стороне пластинки "Любовь, что ты хранишь".
Мы создали из этих песен одно большое нечто, где было достаточно места для танцев, и исполняли это попурри в различных телешоу. Например, мы выступали в "Шоу Эдда Сал-ливэна" трижды в разное время. В ту пору в "Мотауне" нам всегда подсказывали, что надо говорить в интервью, а мистер Салливэн раскрепостил нас, и мы почувствовали себя свобод-но. Оглядываясь назад, я не могу сказать, что "Мотаун" надевал на нас смирительную ру-башку или превращал в роботов. И все же лично я так бы не поступал. Если бы у меня были дети, я не указывал бы им, что говорить. Но в "Мотауне" нами занимались так, как ни с кем и никогда прежде, а потому кто может знать, правильно это было или нет?
Журналисты задавали нам всевозможные вопросы, а сотрудники "Мотауна" стояли рядом, чтобы выручить нас в трудный момент или отвести вопрос. Нам и в голову не приходило сделать что-то такое, что поставило бы их в неловкое положение. Я думаю, они опасались, что мы можем прозвучать слишком воинственно, что частенько случалось в те годы. Воз-можно, они опасались, что с этими африканскими прическами мы станем чем-то вроде ма-леньких Франкенштейнов. Как-то раз репортер задал нам вопрос о движении "Власть чер-ных", и сотрудник "Мотауна" ответил ему, что об этом мы не думаем, потому что мы "ком-мерческий товар". Прозвучало это странно, но мы перемигнулись и простились с репортера-ми приветствием, принятым у "Власти черных", что, казалось, заставило того парня сильно поволноваться.
Мы даже вновь соединились с Доном Карнелиусом в его программе "Поезд души". Вовремя наших чикагских поездок он был местным диск-жокеем , так что мы знали друг друга еще с тех пор. Нам нравилось его шоу, и мы перенимали кое-что у танцоров из нашего региона.
Безумие больших турне "Пятерки Джексонов" началось, как только наши пластинки добились успеха. Первым было турне по большим концертным площадкам осенью 1970 го-да; мы играли в таких залах, как "Мэдисон-Сквер-Гарден" и лос-анджелесский "Форум". По-сле того как песня "Никогда не могу проститься" стала хитом в 1971 году, мы выступили в сорока пяти городах в то лето и потом, до конца года, еще в пятидесяти.
Это время запомнилось мне особенной близостью с братьями. Мы всегда были очень дружной и преданной друг другу группой. Много куролесили, дурачились и подтрунивали друг над другом и над теми, кто с нами работал. Но мы никогда не заходили слишком далеко – не выбрасывали телевизоров из окон отеля, а вот водой окатывали. В основном мы пыта-лись побороть скуку, появившуюся от постоянных переездов. Когда тебе все осточертевает во время турне, ты пытаешься чем угодно себя взбодрить, Мы сидели взаперти в своих гос-тиничных номерах, не в состоянии выйти на улицу из-за толп вопящих девчонок, а повесе-литься хотелось. Жаль, что мы ничего тогда не засняли – в особенности, некоторые наши су-масбродные проделки. Мы дожидались, пока отвечавший за нашу безопасность Билл Брэй не заснет. И тогда устраивали безумные марафонские гонки по коридорам, подушечные бои, командные матчи по борьбе, "стреляли" из тюбиков с кремом для бритья, ну и так далее. Просто с ума сходили. Швыряли вниз с гостиничных балконов воздушные шары и бумажные пакеты, наполненные водой, и наблюдали, как они лопались. А затем хохотали до упаду. Мы швыряли друг в друга чем попало и целыми часами висели на телефоне, звоня куда-нибудь наугад или заказывая безумное количество еды в чужие номера. Каждого, кто входил в одну из наших спален, почти наверняка окатывало водой из привязанного над дверью ведра.
Приезжая в новый город, мы старались посмотреть в нем все что можно. Мы путешествова-ли с замечательной наставницей Роз Файн, которая многому нас научила и проверяла, как мы делаем уроки. Это Роз привила мне любовь к книгам и литературе, поддерживающую меня и по сей день. Я читаю все, что попадается на глаза. Новые города означали новые магазины. Нам нравилось делать покупки, особенно в книжных и универсальных магазинах, но по мере того как росла наша слава, поклонники превратили обычные походы за покупками в руко-пашные схватки. В те дни я больше всего боялся оказаться в толпе истеричек-девчонок. Это на самом деле было тяжко. Решим мы, к примеру, забежать в какой-нибудь универсальный магазин, взглянуть, что у них есть, а поклонники узнают, где мы, и разнесут его на куски, просто разгромят.

0

14

Перевернут прилавки, разобьют стекла, опрокинут кассы. А мы-то всего-навсего хотели присмотреть себе что-нибудь из одежды! Когда началось такое поклонение толпы, все это безумие, обожествление и дурная слава стали нам просто невыносимы. Если вы не наблюдали ничего подобного, то и представить себе не можете, что это такое. Девочки были настроены решительно. Они и сейчас так настроены. До их сознания не доходит, что они могут причинять боль, выражая любовь. Намерения у них самые добрые, но я могу за-свидетельствовать, что толпа может сделать больно. Ощущение такое, будто тебя сейчас ра-зорвут на куски или задушат. Тысячи рук тянутся к тебе. Одна девчонка выворачивает тебе кисть, в то время как другая стаскивает часы. Тебя хватают за волосы и больно дергают – боль такая, как от ожога. Ты натыкаешься на какие-то вещи, тебя ужасно царапают. У меня до сих пор остались шрамы, и я помню, какой из них в каком городе получил. Довольно ско-ро я научился продираться сквозь толпу разбушевавшихся девчонок, осаждающих театры, гостиницы и аэропорты. Важно только помнить, что надо прикрыть глаза руками, поскольку девчонки, разбушевавшись, забывают о своих острых ногтях. Я знаю, что у поклонниц самые добрые намерения, признателен им за преданность и восхищение, но толпа – это страшно.
Самую безумную толпу я наблюдал во время нашей первой поездки в Англию. Мы еще были в воздухе над Атлантикой, когда пилот объявил, что в аэропорту Хитроу нас ожидает десять тысяч человек. Мы не поверили. На нас это произвело впечатление, но если бы мы могли тотчас развернуться и возвратиться домой, мы бы так и поступили. Мы понимали, что это будет безумие, но, так как горючего на обратный путь не было, пришлось лететь. Призем-лившись, мы обнаружили, что поклонники фактически оккупировали аэропорт. Это было что-то дикое. Мы с братьями считали себя счастливцами, что сумели выбраться в тот день из аэропорта живыми.
Мы с братьями ни на что не променялись бы воспоминаниями о тех днях. Часто мне хочется вернуть все назад. Мы были вроде семи гномов – все разные, у каждого свой харак-тер. Джеки был атлетом и забиякой, Тито был сильным, по-отцовски заботливым парнем. Он увлекался автомобилями, обожал собирать и разбирать их. С Джермейном мы росли вместе. Он был веселый и общительный и постоянно дурачился. Именно Джермейн устанавливал ведра с холодной водой на дверях наших гостиничных номеров. Марлон всегда был и так и остался самым целеустремленным из всех, кого я встречал. Он тоже был настоящим шутни-ком и проказником. Ему всегда доставалось в детстве, потому что он то сбивался с ритма, то ошибался нотой, но потом все стало по-другому. Разница в характере моих братьев и наша близость помогали мне выдерживать изнурительные дни постоянных разъездов, Все друг Другу помогали. Джеки и Тито удерживали наши проказы в рамках приличия. Казалось по-рой, они уже с нами сладили, как вдруг раздавался крик Джермейна и Марлона: "Давайте бе-ситься!!"
Мне действительно этого не хватает. В те времена мы по-настоящему были вместе. Мы ходили в парки отдыха, ездили на лошадях или смотрели фильмы. Все делали вместе, Как только кто-то говорил: "Я пошел плавать", все подхватывали: "И я тоже!"
Разрыв с братьями произошел значительно позже, когда они начали жениться. Понятные из-менения произошли с каждым из них, им стали ближе жены, и у них появились собственные семьи. В душе мне хотелось, чтобы мы оставались прежними – братьями-друзьями, но пере-мены неизбежны и всегда так или иначе идут на пользу. Нам по-прежнему нравится бывать вместе. Мы по-прежнему великолепно проводим вместе время. Но разные дорожки, по кото-рым движутся наши жизни, не позволяют нам общаться друг с другом, как в прежние време-на.
В те дни во время турне с "Пятеркой Джексонов" я всегда делил комнату с Джермей-ном, Мы очень дружили как на сцене, так и вне ее, и у нас было много общих интересов. По-скольку Джермейна изо всех братьев больше всего интересовали девочки, охотившиеся за ним, мы с ним не раз попадали во всевозможные истории.
Мне кажется, отец достаточно рано решил следить за нами более пристально, чем за остальными братьями. Он, как правило, селился в соседней с нами комнате, так что мог через смежные двери в любое время прийти с проверкой. Я терпеть этого не мог – не только пото-му, что он имел возможность наблюдать за нашими проделками, но и потому, как он подшу-чивал над нами. Мы с Джермейном могли крепко спать, устав после представления, а отец приводил в комнату кучу девчонок; мы просыпались, а они стояли, смотрели на нас и хихи-кали.
Поскольку вся моя жизнь была связана с шоу-бизнесом и карьерой, мне приходилось в юности все время вести упорную борьбу, но не со студиями звукозаписи и не в связи с вы-ступлениями на сцене. В те времена наиболее серьезные схватки происходили перед зерка-лом. Дело в том, что мой успех в значительной степени зависел от того, каким я предстану перед публикой.
А внешность моя начала серьезно меняться, когда мне было коло четырнадцати. Я вытянулся. Люди, не знавшие меня, ожидали увидеть, зайдя в комнату, хорошенького ма-ленького Майкла Джексона и проходили мимо меня, как мимо пустого места. – Майкл это я, – говорил я, а они явно не верили. Майкл в их представлении был хорошенький малыш: я же был длинный и тощий, под пять футов и десять дюймов. Такого никто не ожидал. Взросле-ние само по себе штука нелегкая, а представьте себе, каково это, когда собственное беспо-койство по поводу происходящих в тебе перемен усиливается отрицательной реакцией со стороны. Казалось, людей удивляло, что я могу меняться, что с телом моим происходят те же естественные изменения, что и у других.
Было трудно, Долгое время все называли меня красавчиком, а у меня вместе с прочи-ми изменениями вся кожа пошла прыщами. Однажды утром я взглянул в зеркало и чуть не вскрикнул: "Ох, нет!" Казалось, все мои сальные железы оканчивались прыщом. И чем больше это меня волновало, тем хуже становилось мое состояние. Я этого тогда не понимал, но моя диета обезжиренной пищи тоже не способствовала улучшению моего состояния.
Эта история с кожей повлияла на мою психику. Я стал очень застенчивым и стеснялся встре-чаться с людьми из-за своего ужасного состояния. Мне, право же, стало казаться, что чем больше я смотрюсь в зеркало, тем больше становится прыщей. Моя внешность стала угне-тать меня, Так что теперь я знаю, что прыщи могут нанести человеку непоправимый урон. На меня это так сильно подействовало, что испортило мой характер. Разговаривая с людьми, я не мог на них смотреть. Смотрел вниз или в сторону. Считал, что мне нечем гордиться и даже не хотел появляться на улице. Я просто ничего не делал.
Мой брат Марлон был весь в прыщах, и ему было наплевать, мне же никого не хоте-лось видеть и не хотелось, чтобы кто-то видел меня таким. Иногда задумываешься, почему мы такие, почему два брата могут быть такие разные. Я по-прежнему мог гордиться нашими хитовыми пластинками и, выйдя на сцену, забывал обо всем. Все волнения уходили. Но стоило сойти со сцены, как передо мной снова было зеркало.
Со временем все изменилось, Я стал иначе относиться к своему состоянию. Я научил-ся влиять на свой образ мыслей и стал думать лучше о себе. А главное – сменил диету. В этом был весь фокус.
Осенью 1971 года я записал свою первую сольную пластинку "Я должен там быть". Работать над ней было очень приятно, эта песня стала одной из моих любимых. То, что я должен записать собственную пластинку, пришло в голову Берри Горди. Берри сказал также, что мне стоит записать собственный альбом. Спустя годы, последовав его совету, я понял, что он был прав.
В тот период моей жизни произошел один незначительный конфликт, типичный для борьбы, которую мне как молодому певцу приходилось вести. Когда ты молод и у тебя появ-ляются какие-то идеи, люди часто считают это детскими глупостями. Мы ездили с концер-тами в 1972 году, когда песня "Я должен там быть" вышла в хиты. Однажды я сказал менед-жеру поездки:
– Перед тем, как спеть эту песню, разрешите мне уйти со сцены и взять ту шляпку, в которой я снят на обложке альбома. Публика, как увидит меня в этой шляпке, с ума сойдет.
Ему это показалось невероятно взбалмошной идеей. Мне не разрешили так поступить, пото-му что я был совсем еще юнцом и всем эта идея показалась глупой.

0

15

Вскоре после этого случая Донни Осмонд стал в похожей шляпе выступать по всей стране, и это очень нравилось публике. Я похвалил свое чутье: я ведь так и думал, что сработает. Я видел, как Марвин Гэй пел в такой шляпе "А ну, поехали" и публика с ума сводила. Стоило Марвину надеть шляпу, как они уже знали, что будет. Это создавало оживление в зале, и публика как бы чувствовала себя участником представления.
Я уже был преданным поклонником кино и мультфильмов, когда в 1971 г. в субботу по утрам по телевидению стали передавать мультяшки "Пятерка Джексонов". Дайана Росс научила меня рисовать, что еще усилило мою любовь к мультяшкам, но когда я сам стал мультипликационным героем, моя любовь к фильмам и мультипликациям, чьим пионером был Уолт Дисней, стала уже беспредельной. Я преклоняюсь перед мистером Диснеем и тем, чего он сумел достичь с помощью многих одаренных художников, Меня потрясает каждый раз, как подумаю о том, сколько радости он и его компания принесли миллионам детей и взрослых во всем мире.
Мне безумно нравилось быть мультяшкой. Было очень весело, проснувшись в субботу утром, смотреть мультяшки и ждать своего появления на экране. Перед нами будто оживала сказка.
В кино я впервые появился в 1972 г., спев заглавную песню в фильме "Бен",
Бен" много для меня значил. Какое-то особое волнение охватывало меня, когда я в студии озвучивал свою роль. Это было здорово. Потом, когда вышел фильм, я ходил в кино и сидел до конца, до появления титров, в которых было сказано: "Бен в исполнении Майкла Джексо-на". На меня это производило сильное впечатление. Мне нравилась эта песня и нравился сю-жет. Вообще-то сюжет во многом напоминал фильм "И. Ти". Речь шла о мальчике, подру-жившемся с крысой. Люди не понимали любви мальчика к этому животному. Крыса умирала от неведомой болезни, и единственным ее другом был Бен, вождь крыс в городе, где они жи-ли. Многие считали фильм несколько странным, но я был другого мнения. Песня из него за-няла первое место и до сих пор остается моей любимой. Я всю жизнь любил животных, и мне нравилось о них читать и смотреть фильмы с их участием.

0

16

Глава 3. Танцующая машина

В средствах массовой информации обо мне постоянно печатают странные вещи. Ис-кажение правды задевает меня. Как правило, я не читаю то, что пишут, но частенько слышу об этом.
Не понимаю, почему считают нужным выдумывать обо мне всякую ерунду, Наверное, если нет ничего скандального, нужно создать что-то интересненькое. Я даже немного гор-жусь тем, что, учитывая все обстоятельства, неплохо сумел справиться со всеми проблемами. Много детей, занятых в зрелищном бизнесе, пристрастились к наркотикам, губя себя: Фрэн-ки Лимон, Бобби Дри-сколл, почти все дети-"звезды". Я могу понять их пристрастие к нарко-тикам – ведь им с малых лет приходилось выдерживать огромное нервное напряжение. Это тяжелая жизнь, Немногим удается сохранять видимость нормального детства.
Я лично никогда не пробовал наркотиков – ни марихуаны, ни кокаина, ничего. Даже и не нюхал. Забудем об этом. Я вовсе не хочу сказать, что мы не подвергались соблазну. Мы ведь играли в такое время, когда употребление наркотиков было обычным делом. Я не хочу вы-ступать судьей – для меня это даже не моральная проблема, – но я видел столько судеб, раз-рушенных наркотиками, что не мог воспринимать их как игрушку. Я, конечно, не ангел, и у меня, видимо, есть свои плохие привычки, но наркотики не в их числе. Когда вышел "Бен", мы уже понимали, что нам предстоит кругосветное путешествие. Американская "соул мыо-зик" приобрела такую же популярность во всех странах, как джинсы и гамбургеры. Нам предложили стать частью большого мира, и в 1972 году мы начали наше первое заокеанское турне с поездки в Англию. И хотя раньше мы там не бывали и не появлялись на британском телевидении, люди знали слова всех наших песен. У них даже были широкие шарфы с на-шими фотографиями и надписью большими буквами "Пятерка Джексонов". Площадки там были меньше, чем в Соединенных Штатах, но благодарность публики после каждой песни обнадеживала. Они не орали во время исполнения, как публика у нас дома, поэтому можно было оценить, как хорошо Тито владел гитарой – они ее слышали.
Мы взяли с собой Рэнди, чтобы он поднабрался опыта и собственными глазами уви-дел, что происходит. Официально он не входил в нашу группу, но стоял за нами с бонгами. У него был собственный костюм участника "Пятерки Джексонов", поэтому ему хлопали, когда мы представляли его. В наш следующий приезд Рэнди уже станет членом нашей группы. До появления Рэнди на бонгах играл я, а до меня – Марлон, так что у нас стало чуть ли не тра-дицией ставить новичка на эти дурацкие маленькие барабанчики.
Когда мы впервые приехали с концертами в Европу, у нас был трехлетний опыт запи-си хитов, так что было чем доставить удовольствие и ребятам, следившим за нашей музыкой, и королеве Англии, пришедшей на наше представление. Мы были очень взволнованы. Я ви-дел фотографии других групп, например, "Битлз", встречавшихся с королевой после пред-ставлений в ее честь, но даже и не мечтал, что мы сами сможем выступить перед ней.
Англия стала нашей стартовой площадкой, и она была не похожа ни на что, виденное нами прежде, но чем больше мы ездили, тем удивительнее выглядел мир. Мы увидели великие му-зеи Парижа и замечательные горы Швейцарии. Европа была для нас книгой, приобщившей к корням западной культуры, и в известном смысле подготовкой к посещению более духовных восточных стран. Там меня поразило, что люди ценят животных и природу выше материаль-ных благ. К примеру, Китай и Япония немало способствовали моему развитию – там я понял, что в жизни существует нечто поважнее того, что можно осязать и увидеть. И во всех этих странах люди слышали о нас, и им нравилась наша музыка.
Нашими следующими остановками были Австралия и Новая Зеландия, англоговоря-щие страны, но мы встречали там людей, которые сохраняют примитивный образ жизни в глубинке. Они принимали нас, как братьев, хотя и не знают нашего языка. Во время этого турне я убедился: все люди братья.
Потом была Африка. Мы знали кое-что об Африке: наша наставница мисс Файн про-читала нам специальные лекции по истории и обычаям стран, где нам предстояло побывать. Нам не удалось увидеть наиболее красивую часть Африки, но океан, побережье и люди в тех краях на берегу, где мы жили, были прекрасны. Ездили мы в заповедник и наблюдали там свободно бродивших вокруг животных. Это было для нас откровением, как и музыка. Фено-менальные ритмы. Сойдя в первый раз на землю этого континента с самолета, мы увидели на рассвете длинную шеренгу африканцев, танцевавших в своих национальных костюмах под звуки барабанов и маракас. Они встречали нас танцами. И вкладывали в движения душу. Да, это было здорово. Какой прекрасный обычай. Это незабываемо.
А торговцы на рынках – это что-то невероятное. Они мастерили у нас на глазах свои поделки, продавали. Помню, один мужчина вырезывал прекрасные фигурки – по заказу. Я попросил вырезать человеческое лицо.
Он брал кусок дерева, обтачивал его и создавал прекрасную маску. И все это проис-ходило прямо на глазах. Я сидел и наблюдал, как люди подходили к нему и просили что-то для них сделать, и он не отказывал.
Но именно посещение Сенегала помогло нам понять, как нам повезло и в какой мере наше африканское наследие помогло нам стать теми, кем мы стали. Мы побывали в бывшем заброшенном лагере рабов на острове Гор, и увиденное потрясло нас. Своим дерзанием и терпением мы обязаны Африке, за это нам никогда не расплатиться.
Мне кажется, если бы в "Мотауне" могли выбирать нам возраст, они, наверное, пред-почли бы, чтобы Джеки остался в том возрасте, когда мы стали венцом программ, а мы дог-нали бы его – хотя, я думаю, меня они предпочли бы видеть на год младше, чтобы я все еще мог выступать в роли ребенка-звезды. Все это, возможно, звучит полным бредом, но на деле не так уж и абсурдно, если учесть, как они продолжали верховодить нами, не давая нам стать настоящей группой со своим направлением и собственными творческими идеями. Мы росли и творчески зрели. Нам многое хотелось попробовать, но в "Мотауне" были убеждены, что не стоит рисковать удачно найденной формулой. По крайней мере, они не бросили нас, когда начал ломаться мой голос, хотя кое-кто считал это возможным.
В конце концов дело дошло до того, что в режиссерской стало больше народу, чем на сцене в студии. Все они толкались, давая советы и микшируя нашу музыку. Наши преданные фанаты принимали и такие пластинки, как "Я – любовь" и "Небесный писатель". Это были песни в стиле претенциозной поп-музыки, со сложными струнными аранжировками, но нам они не подходили, Само собой, мы не могли петь "Эй-Би-Си" всю жизнь – нам этого вовсе не хотелось, – но даже фанатам постарше "Эй-Би-Си" нравилась, нам же трудно было с этим мириться. В середине семидесятых над нами нависла угроза перехода в разряд устаревших, а мне ведь еще не было и восемнадцати.
После того как Джермейн женился на Хейзел Горди, дочери нашего босса, нам стали подмигивать, приговаривая, что теперь нам можно ни о чем не беспокоиться. И в самом деле, когда в 1973 году вышла песня "Соберись с духом", Берри уделил ей не меньше внимания, чем в свое время "Я хочу, чтоб ты вернулась". Это был наш лучший хит за два года, хотя он больше смахивал на протез, чем на резвого ребеночка, каким был наш первый хит. Но все же "Соберись с духом" исполнялся в хорошей басовой тональности, с резким звучанием гитары "вау-вау", и струны жужжали, как мухи. Радиостанциям она понравилась, но не так, как но-вым танцевальным клубам – дискотекам. В "Мотауне" за это ухватились и вызвали Хэла Дэ-виса, имевшего опыт работы в "Корпорации", чтобы впрыснуть жизнь в "Танцующую маши-ну". "Пятерка Джексонов" уже не была заштатной группой для программы "101 струна" или ей подобных.
Фирма "Мотаун" проделала большой путь с тех пор, когда можно было застать хоро-ших студийных музыкантов, подрабатывавших в кегельбанах, играя джиги. Музыка для "Танцующей машины" стала усложненной. В этой песне была лучшая партия для духовых из всех, встречавшихся нам, вперемежку с "потоком пузырьков", создававшимся при помощи синтезатора, что позволяло удержать песню в рамках стиля. Музыка для дискотек была от-части дешевкой, но это представлялось нам своеобразным переходом во взрослый мир.
Мне нравилась "Танцующая машина", нравилось петь и чувствовать эту песню.

0

17

После ее выхода в 1974 году я решил найти движения, которые дополнили бы ее и сделали более привлекательной для исполнения – и, как я надеялся, более интересной зрительно.
И вот когда мы пели "Танцующую машину" в "Поезде души", я двигался по сцене, как идя по улице, – такой стиль называется "Робот". Это выступление продемонстрировало силу телевидения. За один вечер "Танцующая машина" вышла на самый верх в списке хитов, а че-рез несколько дней, казалось, каждый малыш в Соединенных Штатах ходил, как робот. Бес-подобно.
"Мотаун" и "Пятерка Джексонов" договорились, что по мере увеличения состава на-ших участников должна расти и наша аудитория. На подходе были два новобранца: Рэнди уже был в поездках с нами, а Дженет на уроках пения и танца уже показала, что у нее есть талант. Мы не могли втиснуть Рэнди и Дженет в наш старый состав, как нельзя воткнуть квадратную пробку в круглое отверстие. Я ничуть не принижу их немалые способности, ска-зав, что шоу-бизнес был у них в крови и они просто автоматически заняли свои места, как будто мы держали эти места специально для них. Они вкалывали вовсю и заслужили свои позиции в группе. Они вошли в наш состав не потому, что делили с нами пищу и играли в наши старые игрушки.
Если исходить только из наследственности, то во мне генов крановщика столько же, сколько и певца. Это невозможно измерить.
Папа заставлял нас работать изо всех сил, не забывая при этом о целях, которые виде-лись ему во сне.
Подобно тому как дискотека едва ли самое подходящее место для превращения дет-ской группы во взрослых музыкантов, так и Лас-Вегас с его эстрадными театрами едва ли можно считать средоточием семейной атмосферы, к которой мы привыкли в "Мотауне", но мы все равно решили там играть. В Лас-Вегасе особенно нечего делать, если не ходить в игорные заведения, но мы рассматривали городские театры как большие клубы, открытые в определенные часы и для определенной клиентуры, похожей на публику в нашем родном Гэри или на Южной стороне Чикаго – ну за исключением туристов. Толпы туристов были нам на руку, потому что они помнили наши старые хиты и были готовы без устали смотреть наши новые пародии и слушать наши новые песни, Приятно было видеть, каким удовольст-вием загорались их лица при появлении маленькой Дженет в костюме Мей Вест для испол-нения одной-двух песенок.
Мы уже исполняли пародии в 1971 году в специальной телепрограмме под названием "Возвращаясь в Индиану", отмечавшей наше возвращение домой в Гэри всем составом. На-ши пластинки стали хитами во всем мире с тех пор, как мы в последний раз видели родной город.
Исполнять пародии вдевятером было даже веселее, чем впятером, да мы еще пригла-шали гастролеров для выступления. Наша разросшаяся группа была воплощением папиной мечты. Оглядываясь назад, я понимаю, что мне никогда уже не испытать такого удовольст-вия от выступлений, как в Лас-Вегасе. Перед нами не было возбужденной концертной толпы, требовавшей всех наших хитов и ничего больше. На время мы были избавлены от необходи-мости делать то же, что делали остальные. В каждое представление мы включали одну-две баллады, чтобы опробовать мой "новый голос". В пятнадцать лет мне следовало об этом ду-мать.
На наших представлениях в Лас-Вегасе были люди с телевидения Си-Би-Эс, и они предложили нам подготовить эстрадную программу к лету. Нас заинтересовало это предло-жение и порадовало то, что нас признают как нечто большее, чем просто "группа Мотауна". И такое мнение о нас сохранится. Поскольку в Лас-Вегасе мы в творческом плане были сами себе хозяева, нам трудно было вернуться в неволю в Лос-Анджелесе. Мы всегда стремились расти и развиваться в музыкальном отношении, Это же был наш хлеб с маслом, а мы чувст-вовали, что нас сдерживают. Иногда мне казалось, что к нам относятся, как будто мы по-прежнему живем у Берри Горди – разве что Джер-мейн теперь стал зятем, но это лишь уси-ливало наше чувство беспомощности.
К тому времени, когда мы начали делать собственную программу, появились первые признаки того, что и в "Мотауне" дела стали меняться. Марвин Гэй создал собственную группу и выпустил блестящий альбом "Что происходит". Стиви Уандер стал понимать в электронных синтезаторах больше, чем опытные парни, работавшие в студии, – они прихо-дили к нему за советом. Одно из наших последних приятных воспоминаний о "Мотауне" свя-зано с тем, что Стиви предложил нам подпевать в его жесткой, вызывавшей противоречивые чувства песне "Ты не сделала ничего". И хотя Стиви и Марвин все еще были на приколе в "Мотауне", они боролись и – добились права записывать собственные пластинки и даже из-давать свои песни. А для нас в "Мотауне" даже пальцем не пошевелили. Мы для них были все еще детьми, хотя они больше нас не одевали и не "опекали".
Наши проблемы с "Мотауном" начались приблизительно в 1974 году, когда мы заявили без обиняков, что сами хотим писать и выпускать свои песни. Нам в общем не нравилось, как тогда звучали наши песни. Мы хотели принять участие в состязании с другими группами и чувствовали, что группы с более современным звучанием могут оттеснить нас.
В "Мотауне" нам сказали: "Нет, сами вы песен писать не можете; вам нужны текстовики и продюсеры". Нам не только отказали в нашей просьбе, – нам заявили, что мы не должны да-же упоминать о желании творить собственную музыку. Я был попросту обескуражен, и мне вообще перестало нравиться все, что готовили для нас в "Мотауне". В конце концов я так разочаровался и расстроился, что мне захотелось расстаться с "Мотауном".
А когда я чувствую, что что-то не так, мне надо выговориться. Я знаю, многие не считают меня человеком волевым и напористым, но лишь потому, что меня не знают. В конце концов наши отношения с "Мотауном" дошли до того, что мы с братьями стали чувствовать себя глубоко несчастными, но молчали. Братья ничего не говорили. И отец ничего не говорил. Так что устроить встречу с Берри Горди и поговорить с ним пришлось мне. Именно я вынужден был сказать, что мы – "Пятерка Джексонов" – уходим из "Мотауна". Я отправился на встречу с ним с глазу на глаз, и это была одна из самых сложных встреч в моей жизни. Если бы толь-ко я был недоволен, я бы смолчал, но дома только и разговору было, как мы все несчастны, поэтому я встретился с Горди и рассказал ему, как мы переживаем наше положение. Сказал, что я глубоко несчастен.
Не забывайте, я люблю Берри Горди. Я считаю его гением, блестящим человеком, од-ним из столпов музыкального бизнеса. Я чувствую к нему лишь уважение, но в тот день во мне проснулся лев. Я пожаловался, что нам не дают возможности самим писать и выпускать свои песни, Он ответил, что, по его мнению, мы по-прежнему нуждаемся в продюсерах для хитовых пластинок.
Но мне-то лучше знать. В Берри говорил гнев. Встреча была трудной, но теперь мы снова друзья, и он по-прежнему мне как отец – гордится мной и счастлив моими успехами. Несмотря ни на что, я всегда буду любить Берри – ведь он научил меня многим ценным ве-щам в жизни. Именно он предрек, что "Пятерка Джексонов" войдет в историю, – так и слу-чилось, "Мотаун" для многих очень многое сделал. Я считаю, нам повезло, что мы были в числе тех групп, которых Берри лично представил своей публике, и я бесконечно благодарен ему за это. Если бы не он, моя жизнь была бы совсем иной. Все мы чувствовали, что "Мота-ун" дал нам толчок, поддержал в нужный момент. Но мы оставались верными выбранной профессии. Там наши корни, и все хотели там остаться. Мы благодарны за все, что для нас было сделано, но перемены неизбежны, Я человек сегодняшнего дня и не могу не спраши-вать себя: "Как идут дела? Что нового? Что происходит сегодня? Как на будущем может от-разиться то, что произошло?" Для артистов очень важно уметь управлять своей жизнью и работой. В прошлом серьезные проблемы возникали в связи с тем, что артистов нещадно эксплуатировали. Я понял, что этого можно избежать, отстаивая свою точку зрения и пози-цию и не заботясь о последствиях. Мы могли бы остаться в "Мотауне", но, поступи мы так, скорее всего мы были бы обречены на застой, Я понимал, что настало время перемен; мы по-следовали интуиции и выиграли, решив все начать с начала под другим фирменным знаком – "Эпик". Нам стало легче от того, что мы, наконец, разобрались с собственными пережива-ниями и разорвали путы, связывавшие нас, но были совершенно обескуражены решением Джермейна остаться в "Мотауне". Он был зятем Берри, и его положение было сложнее наше-го.

0

18

Ему казалось, что надо остаться, а не уходить. Джермейн всегда поступал по совести, по-этому он покинул нас. Прекрасно помню первое выступление без него, уж очень сильно я тогда переживал. С самых первых дней на сцене – и даже во время репетиций в гостиной в Гэри – Джермейн всегда стоял слева от меня со своей бас-гитарой, Мне было необходимо чувствовать рядом Джермейна. Поэтому во время того первого представления без него, когда рядом никого не было, я впервые в жизни почувствовал себя на сцене голым, Да и работать нам пришлось с удвоенной силой, чтобы возместить потерю одной из наших звезд – Джер-мейна. Мне хорошо запомнилось то представление, потому что зал трижды, стоя, вызывал нас аплодисментами. Мы поработали действительно здорово. После ухода Джермейна у Марлона появилась возможность занять его место, и он поистине блистал, А мой брат Рэнди занял мое место на бонгах и стал "крошкой" в нашей группе. Примерно в то время, когда от нас ушел Джермейн, дело осложнилось еще и тем, что мы подрядились участвовать в низко-пробном летнем телесериале. Глупо было соглашаться на это, и я ненавидел каждую прове-денную там минуту. А вот старая мультяшка "Пятерка Джексонов" мне очень нравилась. Помню, я просыпался утром в субботу и восклицал:
– Я мультяшка!
Работу же в сериале я терпеть не мог: я считал, что она не только не принесет пользы, но и навредит при записи пластинок. Мне кажется, для артиста, выпускающего пластинки, ничего не может быть хуже участия в сериале. Я не уставал повторять:
– Но ведь это плохо отразится на продаже наших пластинок.
– Нет, наоборот, поможет, – отвечали мне.
Они оказались совершенно неправы. Нам приходилось надевать несуразные костюмы и ломать глупую комедию под механический смех. Все было насквозь фальшиво. У нас не было времени, чтобы подучиться и овладеть приемами, нужными для телевидения. Нам при-ходилось изобретать по три танцевальных номера в день, чтобы уложиться в график. Компа-ния ТВ-рейтингов "Нилсен" следила за нашими успехами из недели в неделю. Никогда больше не буду этим заниматься. Это тупик. Происходит некоторый сдвиг в сознании людей. Каждую неделю вы входите в дом к зрителям, и у них появляется ощущение, что они вас прекрасно знают. Вы ломаете дурацкую комедию под механический смех, и ваша музыка от-ступает на задний план. А когда вы пытаетесь снова заняться серьезным делом и вернуться к своей карьере, получается уже не то, потому что вы примелькались. В глазах публики вы – ребята, валяющие дурака. Сегодня вы – Санта-Клаус, на следующей неделе – принц из "Зо-лушки", еще через неделю – кролик. Это безумие, потому что вы теряете свое лицо; ваш об-раз рок-певца исчез. Я не комедиант. Я не ведущий программы. Я музыкант. Вот почему я отказался от предложения вести церемонию вручения наград "Грэмми" и "Америкен мью-зик". Неужели мне интересно выйти на сцену и отпустить пару плоских шуточек – вызвать у людей смех только потому, что я Майкл Джексон, хотя в душе я знаю, что не смешон?
После нашего выступления по телевидению мы, помнится, выступили в театральном обозре-нии, где сцена не вращалась, так как если ее повернуть, мы пели бы перед пустотой. Это ме-ня кое-чему научило, и я отказался возобновить контракт с телевидением на следующий се-зон. Я просто сказал отцу и братьям, что считаю это большой ошибкой, и они меня поняли. У меня действительно были дурные предчувствия по поводу этой программы еще до того, как мы начали ее записывать, но в конце концов я согласился попробовать, так как все полагали, что это будет интересно и пойдет нам на пользу.
Проблема с телевидением состоит в том, что все должно быть втиснуто в крохотные отрезки времени. Нет времени что-либо улучшить. График работы – строгий график – управ-ляет твоей жизнью. Если ты чем-то недоволен, лучше просто все забыть и перейти к сле-дующему номеру. А я стремлюсь к совершенству – так уж заложено во мне природой. Мне нравится, чтобы все было как можно лучше. Мне хочется, чтобы люди, слушая или глядя на меня, чувствовали, что я весь выложился. Мне кажется, это мой долг перед публикой. В на-шей телевизионной программе декорации были неряшливо выполнены, свет зачастую был плохой, а хореография поставлена на скорую руку. Тем не менее представление стало боль-шим хитом. Параллельно с нами показывали другое шоу, и по рейтингу "Нилсена" мы их обошли. Си-Би-Эс очень хотелось сохранить нас, но я понимал, что это шоу было нашей ошибкой. Как выяснилось, оно плохо сказалось на продаже наших пластинок, и потребова-лось какое-то время, чтобы оправиться от нанесенного урона. Если чувствуешь, что тебе что-то не подходит, надо принимать трудное решение, полагаясь на инстинкт. После этого я ред-ко участвовал в телепрограммах – на ум приходит только специальное шоу "Мотаун-25". Берри попросил меня участвовать в этой программе, я долго отказывался, но в конце концов он уговорил меня. Я сказал, что хочу исполнить "Билли Джин", хотя это будет единственная песня в программе, не имеющая отношения к "Мотауну", и он охотно согласился. В то время "Билли Джин" шла первым номером в списке хитов. Мы с братьями очень серьезно готови-лись к выступлению. Хореографию ставил я, поэтому мне пришлось попыхтеть, зато я хоро-шо представлял себе, что хочу сделать с "Билли Джин". У меня такое ощущение, что все уже сложилось в моем сознании, пока я занимался другими вещами. Я попросил одного человека одолжить для меня или купить черную мягкую шляпу – в каких ходят шпионы – ив день вы-ступления начал собирать номер. Никогда мне не забыть того вечера, потому что, открыв в конце номера глаза, я увидел, что публика аплодирует стоя. Меня захлестнули чувства. Было так хорошо.
В процессе нашего перехода из "Мотауна" в "Эпик" мы сделали всего один "перерыв" – выступили по телевидению. Тем временем до нас дошли слухи, что в "Эпик" над нашими демонстрационными кассетами работают Кении Гэмбл и Леон Хафф. Нам сообщили, что, как только мы покончим с выступлениями, нас ждет запись в Филадельфии.
Если кто-то и выигрывал от смены этикеток, то это был Рэнди, ставший теперь одним из Пя-терки. Но к моменту, когда он стал наконец одним из нас, мы уже не назывались "Пятеркой Джексонов". В "Мотауне" заявили, что название группы зарегистрировано и является собст-венностью компании и после ухода из нее мы не имеем права это название использовать. Это, конечно, было большой потерей, так что с этого момента мы стали называться "Джек-соны".
Папа встречался с филадельфийскими ребятами во время переговоров с "Эпиком". Мы всегда с большим уважением относились к пластинкам, над которыми работали Гэмбл и Хафф, а именно: "Бэкстэбберс" в исполнении "О'Джейз", "Если ты до сих пор меня не зна-ешь" в исполнении группы "Хэролд Мелвин и Голубые ноты" (солист Тедди Пендерграсс) и "Когда я снова увижусь с тобой" в исполнении "Трех градусов", а также ко многим другим хитам. Ребята сказали папе, что не будут вмешиваться в наше исполнение. Папа упомянул о нашем пожелании включить парочку собственных песен в новый альбом, и они пообещали по справедливости решить этот вопрос, послушав нас.
Мы встретились для разговора с Кении, Леоном и их командой, включавшей Леона Макфаддена и Джона Уайтледа, Они показали свои возможности, выпустив в 1979 году "Сейчас нас не остановишь". В эту команду входили также Декстер Уонзел, Кении Гэмбл и Леон Хафф – все классные профессионалы. Я наблюдал за ними в процессе творчества, когда они проигрывали песни для нас, и это во многом помогло мне, когда я сам стал писать песни. Одно наблюдение за Хаффом, когда он играл на рояле, а Гэмбл пел, дало мне представление об анатомии песни больше, чем что-либо другое. Кении Гэмбл – мастер по части создания мелодии. Он побудил меня обращать больше внимания на мелодию. И я наблюдал за тем, как он творит. Я сидел словно ястреб, следя за каждым его решением, прислушиваясь к каж-дой ноте. Они приходили к нам в отель и проигрывали для нас целый альбом. Так они зна-комили нас с песнями, выбранными для нашего альбома, помимо двух песен, написанных нами самими. Присутствовать при этом было чудом.

0

19

Мы записали несколько демонстрационных кассет с нашими песнями дома, в переры-вах между съемками, но решили с ними повременить – не было нужды кого-то хватать за горло. Мы знали, что выступления в Филадельфии могут много нам дать, а потому оставили наш сюрприз на потом.
Две наши песни "Прочь тоска" и "Стиль жизни" было трудно держать в секрете, по-скольку мы очень ими гордились. "Стиль жизни" был джэм, отрежиссированный Тито и со-четавшийся с настроениями ночных клубов, куда мы вошли благодаря "Танцующей маши-не", но мы записали его немного жестче и проще, чем это сделали бы в "Мотауне".
"Прочь тоска" была одной из моих первых песен, и хотя я больше ее не пою, мне не стыдно ее слушать. Я не мог бы заниматься своим делом, если бы после всей проделанной работы ненавидел собственные пластинки. Это светлая песня о преодолении глубокой депрессии, я прибегнул в ней к приему Джеки Уилсона в "Одиноких слезах" – смеху сквозь слезы.
Увидев рисованную обложку к альбому "Джексоны", первому, записанному на "Эпик", мы были поражены нашей схожестью. Даже Тито выглядел тощим! Я носил тогда африканскую прическу, поэтому, очевидно, не так выделялся. Тем не менее после исполнения наших но-вых песен "Наслаждайся жизнью" и "Я покажу тебе твой путь", люди уже знали, что я по-прежнему второй слева, на переднем плане, Рэнди занял место Тито справа от меня, а Тито перешел на место Джермейна. Я не скоро освоился, как я уже говорил, хотя Тито здесь был ни при чем.
Эти два сингла были развлекательными пластинками – под "Наслаждайся жизнью" было здорово танцевать. Мне там очень нравился ритм гитары и духовые. Вдобавок пла-стинка заняла первое место. Тем не менее мои симпатии больше склонялись
к "Я покажу тебе твой путь" – эта песня показывала, что сотрудники "Эпика" с уважением относятся к нашему пению. Мы полностью выложились на этой пластинке, и она была луч-шей из всех, что мы записали. Мне нравилось выступать в шляпе, когда звуки струн трепе-щут, как крылья птиц. Могу лишь удивляться, что эта песня не стала самым большим хитом, хотя мы и не говорили об этом, но в песне под названием "Живя вместе", выбранной для нас Кении и Леоном, угадывался намек на нас.
"Если мы будем вместе жить, Надо жить семьей. Веселись, сколько угодно, Только время уходит, не забудь".
Струнные звучали остро и резко, как в "Бэкстэбберс", но это было то, что хотели ска-зать публике Джексоны, хотя и не совсем в джексоновском стиле – пока.
Гэмбл и Хафф написали достаточно песен для нового альбома, но мы по опыту знали, что, хотя они и делают все с максимальным мастерством, мы утрачиваем частицу своей самобыт-ности. Нас приняли в филадельфийскую семью, но нам этого было недостаточно. Мы твердо решили исполнить все, что нам хотелось уже много лет. Вот почему мы вернулись в нашу студию "Энчино" и начали снова работать своей семьей.
Наш второй альбом, записанный в "Эпик", – "На тусовку" – отличался от первого. Там было больше песен для души, чем танцевальных. Мы понимали, что песни для души, несу-щие идею мира и овладения умами с помощью музыки, выполняют благородную задачу, но они больше напоминали старый "Поезд любви", исполнявшийся группой "О'Джейз", чем наш стиль.
Все же, быть может, и неплохо, что "На тусовку" не стала большим поп-хитом, так как благодаря этому "Иная женщина" пошла по клубам. Эту песню поместили посредине первой стороны пластинки, между песнями Гэмбла и Хаффа, и она стала как бы огненным ядром альбома. Это был плод подлинно совместной работы всей группы – филадельфийские духовые, как нам и хотелось, взрывались поочередно, как бы ставя восклицательные знаки один за другим. Именно этого мы добивались в демонстрационных записях с нашим старым другом Бобби Тэй-лором, перед тем как перейти в "Эпик". Кении и Леон добавили тогда по-следние штрихи, покрыли все глазурью, но на этот раз мы испекли пирог сами.
После появления "На тусовку" в магазинах папа попросил меня пойти с ним на встречу с Ро-ном Алексенбергом. Рон подписал за нас контракт с Си-Би-Эс и действительно верили нас.
Мы хотели убедить его в том, что намерены сами заниматься своей музыкой. Нам ка-залось, что в Си-Би-Эс понимают, на что мы способны, поэтому, изложив свою точку зрения, мы пояснили, что с самого начала хотели бы, чтобы с нами работал Бобби Тэйлор. Бобби был верен нам все эти годы, и мы его считали прекрасным продюсером. В "Эпике" же хотели дать нам Гэмбла и Хаффа, поскольку они поставили рекорд успеха на звуковой дорожке, но то ли они были для нас неподходящими жокеями, то ли мы были для них неподходящими лошадьми, только сделанные с ними записи плохо расходились.
Мистер Алексенберг, безусловно, привык общаться с музыкантами, хотя я уверен, что в кругу своих деловых друзей, говоря о музыкантах, не жалел эпитетов, как и сами музыкан-ты, когда обмениваются впечатлениями з своем кругу. Мы же с папой, когда речь заходила о музыкальном бизнесе, были настроены на одну волну. Люди, создающие музыку, и торговцы пластинками – от природы не враги. Мне дорого то, что я делаю, не меньше чем классиче-скому музыканту, и я хочу, чтобы моя музыка дошла до возможно более широкой аудито-рии. А производителей пластинок заботит, кто у них записывается, и они хотят выйти на максимально широкий рынок. Сидя в комнате правления Си-Би-Эс за прекрасно сервирован-ным столом, мы сказали мистеру Алексенбергу, что в "Эпике" для нас делали все, что могли, но этого недостаточно. Мы чувствовали, что можем работать лучше, что стоит поставить на кон нашу репутацию.
Выйдя из небоскреба, известного под названием "Черная скала", мы с папой почти не разговаривали. По дороге в отель мы оба молчали – каждый думал о своем. Добавить к ска-занному было почти нечего. Вся наша жизнь вела к этому важному противостоянию, как бы вежливо и открыто мы ни действовали. Возможно, сейчас, спустя годы, Рон Алексенберг и улыбнется, вспоминая тот день.
Когда происходила та встреча в главном здании Си-Би-Эс в Нью-Йорке, мне было всего девятнадцать лет. Для девятнадцатилетнего я нес тяжелую ношу. Мое семейство все больше и больше полагалось на меня в решении деловых и творческих вопросов, и я волно-вался, не будучи уверен, что правильно поступаю; зато у меня появилась возможность ис-полнить главное желание моей жизни – сыграть в фильме. По иронии судьбы, старые связи с "Мотауном", хоть и поздно, но принесли дивиденд.
Фирма "Мотаун" приобрела права на съемки бродвейского шоу "Волшебник", не-смотря на то что мы покидали компанию. "Волшебник" был осовремененным, ориентиро-ванным на черных актеров вариантом великого и очень любимого мною фильма "Волшебник из страны Оз". Помню, когда я был маленьким, "Волшебника из страны Оз" показывали раз в год и всегда в воскресенье вечером. Сегодня дети и представить себе не могут, каким боль-шим это было для нас событием, потому что они выросли в пору видеокассет и большого ко-личества программ кабельного телевидения.
Видел я и бродвейское шоу, которое провалом, безусловно, не назовешь. Клянусь, я смотрел его шесть или семь раз. Позже я подружился со звездой шоу Стефанией Миллз, бродвейской Дороти. Я сказал ей тогда, что считаю трагедией то, что ее игра в этой пьесе не запечатлена на пленку. Хоть я и очень люблю бродвейскую сцену, но выступать на ней я бы не хотел. Когда выступаешь – записываешься ли на пластинку или участвуешь в фильме, – хочется знать, как ты это сделал, определить свой уровень и попытаться его улучшить. Если вещь не отснята и не записана, – это сделать невозможно. Мне грустно думать, что мы нико-гда не увидим великих актеров, за возможность посмотреть игру которых мы отдали бы все, поскольку их не могли записать или просто не записали.
Если бы я все-таки соблазнился и вышел на сцену, мне скорее всего пришлось бы ра-ботать со Стефанией, – правда, она так трогательно играла, что я, наверное, расплакался бы прямо перед зрителями. "Мотаун" приобрел "Волшебника" по одной-единст-венной причине и, как я считаю, вполне убедительной: из-за Дайаны Росс.
Дайана была близка с Берри Горди и хранила верность ему и "Мотауну", но и нас она не забыла, хотя на наших пластинках и стоял теперь знак другой фирмы. Мы поддерживали с ней связь, несмотря на все перемены, и она даже встречалась с нами в Лас-Вегасе, где дала несколько советов по ходу наших выступлений. Дайана собиралась играть роль Дороти, и, поскольку это была единственная распределенная роль, она уговаривала меня пойти попро-боваться на прослушивании. Она заверила, что в "Мотауне" не будут препятствовать моему участию из желания досадить мне или моей семье. Она проследит за этим, если будет нужно, но не думает, чтобы это потребовалось.

0

20

И она все сделала. Берри Горди попросил меня согласиться прослушаться для участия в "Волшебнике". Я рад, что на это пошел, так как в процессе прослушивания я почувствовал страстное желание играть на сцене. Я сказал себе – вот чем я хочу при возможности зани-маться, именно этим. Снимаясь в фильме, ты запечатлеваешь нечто неуловимое и останавли-ваешь время. Актеры, их игра, сюжет становятся достоянием людей всего мира на многие поколения, Только представьте себе, если бы увас не было возможности посмотреть "Отваж-ных капитанов" или "Убить пересмешника"! Создание фильмов – дело захватывающее. Ра-ботаешь командой и получаешь большое удовлетворение. Когда-нибудь – и скоро – я зай-мусь всерьез созданием фильмов.
Я прослушался на роль Страшилы – мне казалось, эта роль больше всего мне подхо-дит. Я слишком подвижен для Железного Дровосека и слишком легок для Льва, так что я по-ставил перед собой определенную задачу и попытался продумать и чтение текста, и танцы для этой роли. Когда режиссер Сидней Лумет пригласил меня на съемки, я был горд, по и немного испуган. Процесс создания фильма был для меня в новинку, и мне предстояло на многие месяцы расстаться с моими обязанностями перед семьей и перед музыкой. Я приез-жал в Нью-Йорк, где мне предстояло сниматься, чтобы почувствовать атмосферу Гарлема, служащую фоном для сюжета "Волшебника", но никогда там не жил. Меня удивило, как бы-стро я привык к такому образу жизни. Мне нравилось встречаться с людьми, о которых я слышал на другом побережье, но которых собственными глазами никогда не видел,
Съемки в "Волшебнике" пошли мне на пользу во многих отношениях. Я чувствовал себя старым профессионалом в звукозаписи, но мир кино был абсолютно нов для меня. Я как можно внимательнее за всем наблюдал и многому научился.
В этот период моей жизни я сознательно и бессознательно нащупывал свой путь. Я чувствовал какое-то беспокойство и тревогу за свою дальнейшую судьбу теперь, когда стал взрослым. Я взвешивал возможности и готовился принять решения, которые могли иметь серьезные последствия. Съемки в "Волшебнике" были для меня большой школой. Кожа у меня во время съемок была все еще в ужасном состоянии, и я радовался возможности нало-жить грим. А гримироваться приходилось здорово. Шесть дней в неделю я гримировался по пять часов – по воскресеньям мы не снимались. Набив себе руку, я стал укладываться в че-тыре часа. Остальные, на кого тоже накладывали грим, поражались тому, что я высиживал так долго. Они ненавидели грим, мне же это доставляло удовольствие. Превращение в Стра-шилу было для меня самой чудесной штукой на свете. Мне хотелось стать кем-то другим и избавиться от своего образа. На съемки приходили дети, и мне доставляло огромное удо-вольствие играть с ними и изображать Страшилу.
Я всегда представлял себе, что буду играть в фильмах этакого элегантного героя, но грим, костюм и общение со съемочной группой в Нью-Йорке показали, какие чудеса может творить кинематограф. Мне всегда нравились фильмы Чарли Чаплина, аведь за ним не заме-чалось ничего сверхэлегантного в дни немого кино. И мне захотелось взять что-то от его ге-роев для моего Страшилы. В его костюме мне нравилось все – от угольно-черных ног до но-са цвета помидора и устрашающего парика. Я даже сохранил белый в оранжевую полоску свитер и выступал в нем во время проката картины годы спустя.
Для фильма были поставлены прекрасные, очень сложные танцевальные номера, выучить которые не представляло труда. Но это неожиданно оказалось сложным для моих партнеров по игре.
Я с детства мог, подглядев чье-нибудь движение в танце, повторить его. Другому, быть может, пришлось бы разложить танец на составные, делать каждый шаг со счетом – но-гу поставить вправо, бедро приподнять, бедро развернуть влево, шею – в другую сторону... и так далее. Мне же достаточно посмотреть – и я могу повторить.
Во время подготовки к "Волшебнику" я разучивал хореографию вместе с партнерами – Железным Дровосеком, Львом и Дайаной Росс, – и они были в ярости на меня. Я не мог понять, в чем дело, пока Дайана не отвела меня в сторону и не сказала, что я ставлю ее в не-ловкое положение. Я сделал большие глаза. Я ставлю в глупое положение Дайану Росс? Я? Она сказала, что понимает, что это не нарочно, по просто я слишком быстро выучиваю дви-жения. Это ставит в дурацкое положение ее и остальных, кто не может повторить сразу за хореографом показанные движения. Достаточно ему что-то показать, сказала она, как я тут же выхожу и повторяю. Когда же он просит остальных повторить, они еще долго разучивают па. Мы посмеялись над этим, но я постарался больше не показывать, как легко мне все дает-ся.
Понял я также и то, что на съемках проявляются и некоторые не лучшие стороны че-ловеческой натуры. Часто, когда я перед камерой пытался сыграть серьезную сцену, кто-нибудь из актеров начинал строить рожи, стараясь меня рассмешить. Мне всегда прививали серьезное отношение к профессионализму и подготовке, поэтому я считал такое поведение подлым. Тот актер знал, что я снимаюсь в важной сцене, и тем не менее строил дурацкие ро-жи, пытаясь отвлечь меня. Мне это казалось более чем неуважительным и нечестным.
Много позже Марлон Брандо скажет мне, что с ним это проделывали постоянно.
Проблем на съемках в общем-то было немного, и они редко случались, а работать так близко с Дайаной было замечательно. Она такая красивая, одаренная женщина, И сниматься в этом фильме для меня было большим удовольствием. Я очень люблю Дайану. И всегда ее любил.
Несмотря на то, что я получал удовольствие от съемок "Волшебника", это был период, пол-ный напряжения и тревог. Очень хорошо помню 4 июля того года – я был на пляже, возле дома моего брата Джермейна, примерно в полуквартале от студии. Я нырял в прибое и вдруг почувствовал, что мне нечем дышать. Нет воздуха. Нет и все. Что со мной происходит? Ста-раясь не впадать в панику, я побежал домой и отыскал Джермейна – тот отвез меня в боль-ницу. Дикость какая-то. У меня в легком лопнул кровеносный сосуд. Больше это никогда не повторялось, хотя порой я чувствовал покалывания и как бы спазмы, но скорее всего это лишь плод моего воображения. Позже я узнал, что подобное состояние бывает при плеврите. Мой доктор предложил мне сбавить темп, но расписание этого не позволяло. По-прежнему жизнь проходила под знаком непрестанной работы. Я очень любил старый фильм "Волшеб-ник из страны Оз", однако новый сценарий, отличавшийся от бродвейской постановки ско-рее по форме, чем по духу, поднимал больше вопросов, нежели первый фильм, и давал на них ответы.
Действие старого фильма разворачивалось в волшебном королевстве, это была своего рода сказка. В нашем же фильме, напротив, были элементы реальности, легко узнаваемые детьми, – такие, как школьные дворы, станции метро и квартал, откуда была родом наша До-роти. Мне и сейчас нравится смотреть "Волшебника" и заново все переживать. Особенно я любил сцену, где Дайана произносит:
– Чего я боюсь? Я же не знаю, что я такое... Я это чувствовал много раз, даже в счаст-ливые минуты жизни. Она поет там, что надо преодолевать страхи и шагать гордо, с высоко поднятой головой. Она знает, и публика знает, что никакая опасность не заставит ее повер-нуть.
Моему герою было что сказать и чему поучиться. Я висел на шесте, и стая ворон смеялась надо мной, а я пел: "Вам меня не одолеть". Это была песня об унижении и беспо-мощности – через такую полосу проходили многие в ту или иную пору своей жизни, – а так-же о том, что есть люди, которые физически не удерживают тебя, но исподволь играют на твоих слабостях, так что ты сам не можешь двигаться вперед. Сценарий был умный, и по не-му я выдавал наугад сведения и цитаты из моей соломенной головы безо всякой связи с чем бы то ни было. Ответы на все вопросы у меня были готовы, а вот самих вопросов я не знал. Основная разница между двумя вариантами "Волшебника" заключалась в том, что в ориги-нальной версии Дороти получала все ответы от Доброй Волшебницы и ее друзей из страны Оз, тогда как наша Дороти доходит до всего своим умом.

0