MJacksonINFO.userforum.ru - Первый Национальный КЛУБ Майкла Джексона. - Самая большая энциклопедия рунета о жизни и творчестве MJ -

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Honoring The Child Spirit. НОВАЯ КНИГА ШМУЛИ БОТИЧА

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

Honoring The Child Spirit. НОВАЯ КНИГА ШМУЛИ БОТИЧА. Разговоры Майкла о детях.

http://img.hotbooksale.com/books/9781593156046/1/Honoring-the-Child-Spirit-Inspiration-and-Learning-from-Our-Children.jpg

Источник: community.livejournal.com/mj_ru
Автор (перевод): Morinen, огромное спасибо!!!



Honoring The Child Spirit, главы 1-2

Почти закончила перевод второй книжки Шмули Ботича "Honoring The Child Spirit": беседы с Майклом о детях и детских качествах. Пока буду выкладывать по главам, к концу сделаю PDF.

По моему мнению, бесценная книга: в этих разговорах через, общем-то, довольно узкую тему раскрывается целый внутренний мир человека-гения. Мир, весьма отличающийся от оного у среднего обывателя, и потому естественно вызывавший постоянное недоумение и превратные трактовки, вылившиеся в итоге в такую масштабную трагедию общественного непонимания. Лично для меня эта книга ответила на все остававшиеся вопросы "почему", которые я могла бы адресовать Майклу. По глубине погружения, на мой взгляд, уступает, разве что "Dancing the Dream".

Внимание, почет и уважение
Спасибо за то, что Ты создал вещи такими прекрасными

ШБ: Тебя многое в жизни изумляет и удивляет, не так ли? Расскажи мне, что тебя вдохновляет.
МД: Красивый закат очень впечатляет меня. Я молюсь, когда вижу что-то настолько величественное. Например, на днях я молился. Над горами нависли облака, солнце садилось и отбросило на небо прекрасный оранжевый отсвет. Как можно увидеть подобное и не воскликнуть: «Вот это да!» Я сказал про себя: «Господи, мир так прекрасен! Посмотри на облака! Спасибо за то, что Ты создал вещи такими прекрасными!» Облака несут важную функцию – мы знаем, что они дают влагу, кислород. Но они не обязаны услаждать взор. Они не обязаны вдохновлять. Это маленький дополнительный штрих.
ШБ: Это ведь качество, присущее детям, — вот это ощущение изумления и чуда. Взрослые часто теряют его, становясь такими практичными. Ты не чувствуешь этого в детях? Красивые виды впечатляют их гораздо сильнее.
МД: Да! Я не представляю, как можно потерять его и принимать такие вещи как должное. Я вижу Бога в своих детях. Через детей я говорю с Богом. Я благодарю Его каждый день за благословение, дарованное мне в виде моих детей. В ребенке запечатлено чудо Господа.
ШБ: Ты много раз говорил, что дети – это дар Господа нам. Что это означает для тебя?
МД: В моей семье мы любим детей. Если заходит малыш или ребенок, мы хотим обнять его, взять на руки. Мои братья и сестры все такие. Я не понимаю, почему люди не чтут детей, почему от них отмахиваются так, будто они — ничто. Ведь от них зависит завтрашний день.
ШБ: Означает ли это для тебя, что раз в религиях есть священные объекты, то самый священный из всех — ребенок? Что дети заслуживают признания, почитания и уважения?
МД: Да, означает. Детям нужно выказывать немного одобрения, давать им понять, что они поступают правильно. Поощрять их относиться с добротой и любовью к тем, кто добр к ним, садиться к людям на колени. Дети готовы проявлять такое доверие постоянно, но они боятся.
Например, когда кто-нибудь предлагает ребенку что-нибудь, ребенок с энтузиазмом за это хватается. И в следующий раз, когда придет этот человек, ребенок бросится к нему с восторгом. Хорошо ли это? Конечно, хорошо! Детям часто нужна наша улыбка одобрения, а мы им ее не даем. Шмули, твои дети так естественно благодарны за все! Это очень мило, все эти письма и подобные вещи. И я знаю, что ты, как родитель, поощряешь их, и они получают твое одобрение, твою улыбку одобрения.
ШБ: То есть ты чувствуешь, что в ребенке уже имеются эти качества. Все, что требуется от родителя, чтобы укрепить способность ребенка к любви, это поощрять их, говорить: «Это хорошо». Простого признания достаточно, чтобы побудить ребенка развивать доброту, великодушие, признательность, благодарность.
МД: Да, мне кажется, взрослые, родители, слишком заняты, пытаясь вырастить из детей тех, кого сами хотят видеть, вместо того, чтобы принять их такими, какие они есть, какими они пришли на эту планету. Очень многие талантливые люди не получили одобрения своих способностей у собственных родителей, и мне кажется, это ужасно.
ШБ: Давай поговорим о честолюбии, особенно применительно к детям. Ты был честолюбив и остаешься таким. Но разве это качество присуще детям? Ведь честолюбие зачастую может проявляться как безжалостность.
МД: Нет. Я думаю, каждый ребенок рождается с желанием заниматься чем-то конкретным и быть похожим на кого-то, кто уже добился определенного успеха. А взрослые внушают им, что это неправильно: «Ты шутишь? Не валяй дурака! Я хочу, чтобы у тебя была нормальная работа. Какие у тебя шансы на успех, если ты будешь заниматься этим?» Братья Райт, которые собирали велосипеды, мечтали о том, чтобы попробовать осуществить полет. Люди никогда не вспоминают об оскорблениях, которые им пришлось вынести — этим двоим ребятам. Или Эдисон: с каждым открытием мир поднимал его на смех и давал ему отрицательные отзывы. Все вокруг! И позже он об этом рассказывал. Или Дисней, которому всегда говорили: «Кончай заниматься глупостями». Даже родной отец ему это говорил: «Рисовать хочешь? А не найти ли тебе нормальную работу?»
ШБ: Так чего ты хочешь для Принса и Пэрис? Ты хочешь, чтобы они сами рассказали тебе, чего хотят добиться?
МД: Да. Я уже знаю. Принс говорит мне, что хочет снимать фильмы. Он сидит, смотрит, и дает указания, как режиссер.
ШБ: Надо же! Видно, что тебе легко уважать мечты и стремления своих детей. Но Майкл, мне кажется, многие люди смотрят на детей как на бремя, а не как на наслаждение, которым они на самом деле являются. Дети требовательны. Родители нынче разрываются на части и порой теряют терпение со своими детьми.
МД: Они именно что смотрят на детей как на бремя! Ты прав! Я видел, как жестоки могут быть люди, как они могут оскорблять, осуждать, как они делают больно. И это дети спасли мне жизнь, правда.
ШБ: Боль, с которой ты живешь, проходит, когда ты помогаешь детям? Это приносит тебе искреннюю радость, на сердце становится легче?
МД: Особенно если я знаю, что детям больно, — это тяжелее всего. Это причиняет мне самые сильные страдания. Я не могу притворяться, что не чувствую этого, потому что чувствую, и очень остро.
ШБ: Боль и переживания твоего детства все еще остались с тобой. Как тебе кажется, ты теперь завоевал одобрение своих родителей? Твоя карьера оправдала тебя в их глазах?
МД: В глазах родителей? Да, им нравится то, что я делаю. Я — это продолжение их альтер-эго, их подсознания — как ни назови. Думаю, я воплотил мечты отца о том, кем он сам хотел стать, но смог стать лишь через своих детей. Я в это верю.
ШБ: Он когда-нибудь говорил тебе об этом?
МД: Нет, так прямо — никогда. Было бы здорово.
ШБ: При всем твоем успехе, они ни разу не сказал: «Сынок, я тобой горжусь»?
МД: О-о, если бы! Но я вижу, что завоевал его любовь, его одобрение, потому что он иногда говорит: «Хорошее шоу!» — вот так. Он очень сдержанный. Никогда не скажет: «Я с тобой». Он скажет: «Хорошая работа».
ШБ: А мать, она говорит: «Мы тобой гордимся»?
МД: О да, с объятиями и поцелуями. Она очень ласковая, эмоциональная, и всегда открыто выражает свои чувства.
ШБ: Приведу тебе пример. Стивен Спилберг снял «Список Шиндлера», а его мать держит кошерный ресторан…
МД: Я был там. Посылал ей цветы и все такое.
ШБ: Я говорил с ней, когда она выходила в зал поприветствовать гостей. Я спросил: «Вы, должно быть, очень гордитесь своим сыном? “Список Шиндлера” взял Оскара и рассказал всему миру о Холокосте». Она ответила: «Ах, я даже описать не могу…»
У тебя есть такое ощущение, будто родители сказали тебе: «Ничто не заставило бы нас гордиться тобой сильнее»?
МД: Я думаю, они это чувствуют. Я верю.
ШБ: Но, тем не менее, ты бы хотел услышать это от своего отца.
МД: Да, это много значило бы для меня. Он пытается это сказать, но я не знаю, способен ли он. Он работает над собой, но это трудно. Трудно научиться проявлять свои чувства. Поэтому я всегда стараюсь быть ласковым со своими детьми. Я смотрю им в глаза и говорю: «Я люблю вас». И они мне это все время говорят. Они говорят: «Мое сердце скучает по тебе». Вот такие слова произносят.

0

2

Детское простодушие
Дети – это напоминание о том... что мы должны помнить

ШБ: Ты теперь не только сын, но и отец. Это изменило твое восприятие детства и невинности?
МД: Скажу тебе так. Я думал, что готов стать отцом, но оказалось, я ошибался! Всю свою жизнь я читал о том, как чудесны дети. Люди недоумевали: «Да что тебя так тянет к этим младенцам?» Я постоянно читал книги по детской психологии. Но это оказалось гораздо большее счастье! Принс и Пэрис изменили меня во многом. Я учусь у них не меньше, чем они учатся у меня. У детей учишься иметь доброе сердце и быть хорошим человеком. И, в силу своего характера, я стараюсь подражать им. Люди всегда говорят: «Веди себя по-взрослому». Но я стараюсь вести себя больше как ребенок, потому что дети простодушны, они созданы по образу Господа, они чисты. Я пытаюсь быть таким же непритязательным и добрым, как они.
ШБ: То есть ты говоришь, что это не родители должны стараться вырастить детей так, чтобы те отражали их ценности, но это почти как если бы Бог давал нам детей, чтобы мы сами смогли вновь стать детьми?
МД: Я на самом деле так считаю. Дети – это как будто напоминание о том, какими мы должны оставаться, о том, что мы должны помнить. Когда апостолы спорили между собой, кто самый великий в глазах Иисуса, Иисус сказал им: «Пока вы не начнете вести себя, как это дитя… умалите гордыню, как это дитя…» [Полагаю, Майкл ссылался на слова Иисуса в Евангелие от Матфея, 18: «В то время ученики приступили к Иисусу и сказали: кто больше в Царстве Небесном? Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное; итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном».] И это правда.
ШБ: Но как тебе удалось сохранить присущие детям качества при таком давлении и столь высоких ожиданиях от тебя?
МД: Это трудно даже объяснить. Я просто откровенен с собой. Мне кажется, большинство людей неискренны с собой. Я даю себе волю, выпускаю на свободу свою личность в ее самой чистейшей форме, и это и есть простодушие.
ШБ: То есть ты отринул давление окружения, ты не собираешься становиться тем, что хотят видеть в тебе люди. Но тебе пришлось заплатить за это?
МД: Да, огромную цену. Но я никогда не потеряю своей детской сущности, потому что таково мое сердце. Оно так и не выросло со мной – не знаю, почему. И не хочу, чтобы вырастало. Мне кажется, у меня сердце простодушного ребенка – и я не нахваливаю себя, не подумай. Я вижу жизнь так, как видят ее дети. Когда они что-то чувствуют, я чувствую то же.
ШБ: Так значит, многие из нас теряют детское простодушие. Мы превращаемся из людей с большим сердцем и широкой душой в ограниченных и мелочных людей? Как мы попадаем в заблуждение, что простодушие – это плохо? Почему расточаем свое природное сокровище, детскую естественность, и становимся такими, какими хотят видеть нас окружающие? Одна из твоих особенностей, Майкл, - в том, что ты рано увидел две стороны зрелости. Зрелость несет разум и мудрость, но также и пустоту, воплощение жестоких амбиций и искаженных ценностей, при том, что на самом деле король-то голый. Ты смог сказать: «Я этого не хочу. Я хочу наслаждаться естественными радостями, танцевать как ребенок и быть абсолютно свободным».
МД: Мир вынуждает нас вырастать. Он вокруг нас, и он влияет на детей – поначалу через других, старших ребят. Когда родители отводят детей в школу и целуют на прощанье, что говорит им ребенок? «Не надо, мам, мои друзья увидят!» Разве же это плохо: продемонстрировать ребенку свою любовь? Но мир уже повлиял на тех, других детей. Они дразнятся: «Это не круто… А я теперь крутой!» Им уже привито такое восприятие.
ШБ: Конформизм и давление среды делают свое дело и гасят искру индивидуальности. Знаешь, как Авраам Линкольн сказал: все мы рождаемся божьими подлинниками, а умираем человеческими копиями.
МД: Великолепно. Как точно, не правда ли?
ШБ: Нашим детям рассказывают большую красивую ложь. Мы говорим: пока ты ребенок, ты в Эдеме. Адам и Ева были как дети. Они воплощали в себе все детские качества. В них не было высокомерия, не было неискренности. И Змей приполз к ним и сказал: «Это не настоящая жизнь. В этом месте, что вы зовете Райским садом, царит незрелость, глупость. Вам пора вырасти из этой ребяческой ерунды. Там, снаружи, вас ждет целый мир». И люди начинают верить в эту ложь. Они принимают решение покинуть Райский сад и уйти за Змеем из этого состояния детства.
Это происходит и с нашими детьми. Быть ребенком считается не круто. Детей подталкивают к вере в то, что «быть взрослым», испробовать «взрослые» вещи – лучше, чем оставаться ребенком. Что это лучше, чем простодушие и свобода детства. А потом, когда они становятся старше, мы не можем понять, почему их жизни выстроены на столь шаткой основе. Они словно деревья, не имеющие корней.
МД: Если бы мне не пришлось испытать столько взрослых впечатлений в детстве, я бы гнался за ними сейчас, чувствуя, что иначе упущу что-то важное. Из любопытства люди хотят увидеть мир, который их окружает. Но я уже видел его и делал все это.
Зато я буду тем, кто скажет: «Послушайте! В вашей жизни сейчас – самый чудесный, волшебный период. Не пытайтесь вырасти раньше времени! Не пытайтесь стать похожими на кого-то другого! У вас еще вся жизнь впереди на то, чтобы побыть взрослыми. Волшебство – здесь». Дж. М. Барри, написавший «Питера Пэна» описал это лучше кого бы то ни было. Когда его младший брат умер в возрасте двенадцати лет, он почувствовал зависть, потому что понял, что брату не придется вырастать. Он навсегда останется мальчишкой, и в этом настоящее золото. Это и вдохновило Барри на книгу о Питере Пэне. Правда, «Питер Пэн» вырос из этого переживания. Автор чувствовал, что его брат навсегда останется мальчишкой, и так оно и было.
ШБ: И ты считаешь себя Питером Пэном, поскольку понимаешь необходимость всегда оставаться ребенком? Но насколько ты ассоциируешь себя с этим героем? Только в том, что он никогда не вырос, или еще и в том, что мир сделал ему больно?
МД: В том, что он хотел сохранить свою чистоту навечно и знал, в чем заключается золотая магия детства. Он хотел, чтобы мы держались за нее. Потому что как только ты вырастаешь, она исчезает, и поэтому Питер Пэн – это древняя, древняя душа. Он, как E.T., (из фильма «Инопланетянин»), живет уже миллионы лет, но так и не вырос. И вот он находит эту семью и забирает детей в Неверлэнд, где они навсегда останутся юными.
ШБ: Ты познал секрет, как остаться вечно юным?
МД: Сердцем – да.
ШБ: Неужели вся ненависть, с которой тебе пришлось столкнуться, никак тебя не испортила? Ты никогда не чувствовал горечь? Люди превращаются в циничных взрослых, потому что иногда шрамы, оставленные этим миром, болят, и боль разрушает людей изнутри. Они не могут позволить себе оставаться наивными и чистосердечными. Мир воспользовался их простодушием, так что им приходится сжать кулаки в целях самозащиты. Как тебе удалось подняться выше этого?
МД: Я остаюсь выше этого, потому что верю в правду. Я верю в детей — в то, что нужно снова стать ребенком в душе. Если бы только мы могли всех научить верить детям… Я думаю, секрет в этом. Честное слово.
ШБ: Но если среднестатистический человек сталкивается большим количеством ненависти, он либо начнет ненавидеть в ответ, либо, во всяком случае, станет меньше доверять людям.
МД: Мне это несвойственно. Я пытаюсь быть любящим, пытаюсь находить любовь и видеть любовь во всем. Я люблю природу, люблю лес. Мне нравится изящество и нежность природы и то, как легко ей быть великодушной. Она лишь дарует. Это прекрасно!
ШБ: Ты видишь природу как мир ребенка, а город как мир взрослого?
МД: Да, уличная жизнь совершенно чужда мне. Я ненавижу город. Я люблю природу.
ШБ: Город полон высоких зданий и грандиозных сооружений. А природа для тебя нежна и ласкова, сердечна и радушна?
МД: Да, и щедра. Я обожаю ее. Детей и природу я люблю одинаково.
ШБ: Когда ты строил Неверлэнд, ты задумывал его как особое место, где ты чувствовал бы себя в защищенности, так же как Адам и Ева чувствовали себя среди природы Райского сада? Место, где ты мог бы уединиться и в котором черпал бы силы?
МД: Да, где я мог бы гулять, зная, что за мной не следят, чувствовать единение с природой, лазать на дерево, и делать все то, чего мне не довелось делать в детстве. И я обожаю это! Когда я сижу на этом дереве, окруженный миром веток и листьев, и слышу журчание воды внизу, я блаженствую. Я в настоящем раю и чувствую, что все мне под силу. И так же я себя чувствую рядом с детьми. Мне все под силу, мои возможности не знают границ.
ШБ: Если бы ты привел взрослых всего мира в Неверлэнд, думаешь, это было бы чем-то вроде крещения?
МД: Однозначно. Я не представляю, как это может не изменить человека! Нас притягивает вода. Есть в наших душах что-то, что требует воды. Мы стекаемся на пляжи, даже если не купаемся. Мы паркуемся там просто чтобы посмотреть на успокаивающий океан. Это как терапия, как медитация. Как пища для души – она нам необходима. В этом, как мне кажется, и есть роль природы. Она необходима нам. Многие великие творцы, которых знала история, оказавшись в тупике, чувствуя раздражение или усталость от работы, выходили в лес или совершали длительные прогулки на чистом воздухе и возвращались с новыми силами. Нам это необходимо. Для этого и нужны отпуска.
ШБ: Знаешь, Библия говорит, что через Райский сад протекали четыре реки — в его центре была вода. Ты говоришь очень близкие к этой истории вещи, даже не сознавая того. Называй это уподоблением Питеру Пэну, как хочешь, но это попытка воссоздать Рай, потому что дети в некотором смысле живут в Раю.
МД: Наибольшую радость мне доставляет видеть детишек, играющих в красивой местности, где есть вода, деревья. Я люблю озера за их неподвижность (от вида океана мне немного неуютно), и чтобы рядом играли дети, и кругом трава, холмы. Нет ничего более волшебного! Помнишь сцену из «Звуков музыки», где они в Альпах, и дети бросают друг другу мяч, а у Джули Эндрюс гитара? Камера отъезжает, и захватывает монументальные горы. Боже! И солнце светит с нужного ракурса, так что волосы у них имеют серебряный ореол, и это снято на широкоугольный объектив. Просто восхитительный момент!
ШБ: Ты, кстати, бывал там? В Оберзальцберге, в Австрии?
МД: Да, мне очень понравилось. Мы проезжали его зимой. Мне нравятся такие места, они нужны. За это я люблю Рузвельта: он берег и охранял национальные парки. Если бы не Рузвельт, Йосемити был бы уже уничтожен. Его бы застроили многоэтажками, и от него бы ничего не осталось.
ШБ: Ты хочешь помочь людям сохранить их детскую сущность, детский дух, верно? Похоже, что взрослые, начав жизнь великими людьми, позже мельчают. Боль и жизненные злоключения истощают их личности. Некогда ласковые и добрые дети, они постепенно мрачнеют. Как плод, который срывают с дерева: в первые дни он сочен, но потом начинает увядать. Дети ведь гораздо ближе к природному началу, не так ли, и потому добрее. Но как нам научить взрослых восстановить эту связь с природой, чтобы не угасать — не становиться меркантильными, озлобленными и одинокими? Предложить им не вымышленный фонтан молодости, но некий источник природы и рая, который они могли бы обрести внутри? Ведь внутри фонтан молодости есть всегда, и ты веришь, что испил из него. Так что тебе теперь нужно привести людей к этому источнику. Мы должны понять, как взрослые люди теряю это божественную природу, почему, вырастая, они становятся более меркантильными и несчастными? Что с ними происходит? Ты видишь примеры тому в твоей индустрии?
МД: Знаменитости пытаются быть такими, какими они хотят, чтобы их видел мир. «Пора мне вести себя на 18 лет, пора вырасти. Пойдем, подцепим девочек! Пойдем, потанцуем, пойдем, оторвемся!» Они считают, что должны соответствовать тому образу, что показывают на большом экране. Но это чья-то чужая теория, чужая концепция того, как надо жить. Это не значит, что надо ей следовать. Они забывают о том, что волшебство — здесь.
ШБ: Так я хочу спросить тебя, что для тебя значит Неверлэнд? Ты вложил в это место помыслы, деньги и душу. Ты пытался создать какое-то подобие Эдема, Рая?
МД: По правде говоря, я просто создавал мир, каким хотел бы его видеть, наполнял свою жизнь вещами, которые мне не довелось испробовать в детстве, такими как аттракционы и кинотеатры. Я хотел иметь все, что мне нравилось делать, на своей территории, потому что знаю, что не могу выходить в мир. И мне хотелось, чтобы это было место, куда будут приезжать больные малоимущие дети со всего мира – рай для них, где они будут чувствовать себя в безопасности и смогут ненадолго убежать от действительности. Или дети из бедных районов, которые никогда не видели подобных вещей… чтобы они могли подышать свежим воздухом, увидеть горы и все такое. Мне хочется, чтобы в Неверлэнде было гораздо больше воды: я хочу устроить больше водопадов и пещер. Таким я его вижу. Я считаю, что вода обладает целительным действием, а животные – это лучшая терапия… Природа лечит.
ШБ: Но все это для того, чтобы забирать детей туда из реальности? Или чтобы дети могли окунуться в эту атмосферу и распространить ее? Ты хочешь сделать таким остальной мир? Неверлэнд – это модель или пристанище?
МД: Ты знаешь, это отличное предположение — про модель, — потому что люди, побывавшие там, после чувствуют себя гораздо лучше. Они чувствуют себя помолодевшими, исцеленными… я это видел! Неверлэнд преображает людей. Природа и любовь делают свое дело. Музыка проникает в траву и побуждает деревья расти красивее, птиц слетаться. Я постоянно поддерживаю такую атмосферу. Когда туда приезжают дети, она становится осязаемой, ты прямо чувствуешь чистоту! Олени приходят, и это просто потрясающе. В этом мире я живу.
ШБ: То есть он похож на Райский сад, где все наслаждения земли — музыка, красота  животные, что мирно живут с людьми, — находятся под рукой.

0

3

Honoring The Child Spirit, главы 3-5

Творчество и вдохновение
Все самые творческие люди ведут себя как дети


ШБ: Когда родились Принс и Пэрис, это изменило твой взгляд на карьеру, музыку, творчество — на свою жизнь?
МД: Дети получают первый приоритет в моей жизни. Я чувствую, будто мое творчество сейчас достигло своей наивысшей формы, потому что они вдыхают его в меня… Они вдохновляют меня.
ШБ: Значит, хотя они и имеют первенство в твоей жизни, но ты также говоришь, что они подстегнули твою карьеру, потому что ты больше творишь, у тебя больше вдохновения. Когда я впервые позвонил тебе по телефону, я сразу спросил тебя: «Здравствуй, Майкл, это твоего сына слышно на заднем плане?» Ты ответил: «Да, это мой сын. Они — самое лучшее. Правда, ведь, они — лучшее?» Это были твои первые слова мне.
Это свойство твоей творческой натуры — то, что ты чувствуешь себя так естественно с Принсом и Пэрис и другими детьми, но тебе тяжело быть естественным со взрослыми? Для детей ты не суперзвезда, для них ты просто Майкл.
МД: Им нет дела до моего статуса, с ними я могу быть собой и впрыгнуть в их волшебный мир. В их мире я всегда жил, всю свою жизнь. Именно на этом уровне, в этом сознании зарождается все творчество, весь гений: — будь то скульптор, артист, художник — на этом уровне детской искренности. Творчество происходит из этого свойства. На самом деле! Из этой чистоты Господа. И я думаю, мы пока совершенно не продвинулись в понимании того, кто такие дети.
Детей формирует система: что называется, «давление среды», попытки подогнать их под то, каким, нам кажется, человек должен быть — вести себя как взрослый, быть подростком, быть мужчиной, — и они теряют это золотое волшебное качество, которое заключается не в ребячестве и незрелости, но в детской простоте и непосредственности. Все творчество, от работ Микеланджело до Спилберга и Джорджа Лукаса… все самые творческие люди ведут себя как дети. Они играют в игры вроде Nintendo, читают комиксы. Большинство людей были бы шокированы, узнав об этом. Но я общаюсь с ними, и вижу это, и знаю это. И я такой же. У меня есть комиксы, и я их обожаю! Наши дети — самое золотое, что у нас есть, и видеть то, что происходит, видеть проблемы, которые есть у детей в мире… Мне кажется, я примерно знаю их причину. Это великий посыл нам в одно слово: любовь. И дети учат, как надо любить.
ШБ: Многие из великих ученых в Оксфорде — как дети. Эти люди известны своей эксцентричностью. У них вечно рубашка торчит из брюк, они вечно непричесанны и чаще всего вообще не замечают, где находятся. Они постоянно все теряют. Типичные рассеянные профессора. Посмотри на Робина Уильямса: как «инфантильно» он может себя вести. И я не вкладываю в это слово никакого уничижительного смысла.
МД: Я обожаю, когда он так себя ведет! И когда Джим Керри ведет себя как безумец. Обожаю!
ШБ: Джон Белуши, кажется, говорил, что его творчество происходит из кокаина. Но это вещь того же плана, поскольку, когда он слишком стеснен, зажат, кокаин раскрепощает. Это был его способ преодолеть внутренние ограничения и сдержанность, пусть и с пагубными последствиями. И выпивка дает тот же эффект. Люди принимают алкоголь, чтобы снять зажатость. Это все просто разные способы достижения внутреннего раскрепощения и свободы. Есть отрицательные, пагубные, чрезвычайные способы, такие как наркотики и алкоголь, а есть здоровый путь — и это возврат к чистоте и невинности.
Пикассо однажды сказал, что каждый ребенок рождается художником, что мы, конечно, наблюдаем, так как дети любят рисовать. Как ты думаешь, у детей есть и врожденная музыкальность?
МД: Я слышал, что клетки организма на самом деле двигаются в ритме музыки, которую мы слушаем. Они по-разному реагируют на гобой, флейту или фагот. И детьми ритм движет физически. Они чувствуют его в теле.
ШБ: Реакция детей на музыку кажется интуитивной. Она выглядит естественно. И такое впечатление, что ты сохранил эту естественность движения. Тебе просто нужно двигаться.
МД: Нужно, и я не властен над этим. Я слышу музыку и не понимаю, почему никто кроме меня не реагирует. Мое тело просто вынуждено двигаться. Настоящий танцор — тот, кто может интерпретировать звуки, которые слышит. Ты становишься басом, становишься ударными, становишься скрипкой, гобоем. Это все идет изнутри, не показное. Это не от разума. Поэтому когда танцор начинает считать — «раз, и два, и три…» — он думает, а это должно уйти. Когда он считает про себя, это видно по лицу. Выражение лица должно соответствовать тому, что ты чувствуешь в теле. Я, когда танцую, даже не знаю, куда веду свой танец. Это просто импровизация, танец создает себя сам. Но все равно такое самовыражение достигается адской работой над телом. Надо быть настолько преданным своему творчеству.

0

4

Любознательность
[Дети] все находят захватывающим

ШБ: Ты сказал, что творческие, одаренные воображением люди все по-детски простодушны. Расскажи мне о своей любознательности. В чем она выражается? Проявляется ли она в погоне за знанием? Я знаю, что у тебя обширная библиотека книг, многие из которых — специальные издания в кожаных переплетах.
МД: Мне просто все любопытно, даже самые простые вещи. Что содержится в капле воды? Однажды я захотел прочитать о ресницах и обнаружил, что в наших ресницах живет целая колония организмов! Для меня это поразительно! Мне интересно все, особенно когда начинаешь изучать мир. Это просто феноменальный объем информации, он изумляет! Я чувствую себя невежей из-за того, сколького не знаю. И чем больше я узнаю, тем невежественнее себя чувствую. Честное слово! Я понимаю, что мне еще учиться и учиться! Поэтому меня тянет в книжные магазины. Я могу часами выбирать книги, и возвращаюсь с целыми коробками покупок. И это одно из замечательных качеств моей матери: мы раньше ходили с ней в книжный магазин и проводили там часы — она разрешала нам брать все, что мы хотели. Она все нам покупала, никогда не отказывала. Мы читали, читали, читали... Я обожаю читать. Это же чудесно, правда? Моя любознательность не знает границ. Нет таких вещей, которые были бы мне неинтересны.
ШБ: Ты сохранил удивительное любопытство ребенка.
МД: Да. Я подбираю что-нибудь, и люди спрашивают: «На что ты там смотришь?» На земле будет валяться листик, и я подниму его и буду изучать. Меня он завораживает. Или разглядываешь внимательно жучка и начинаешь размышлять: какое у него маленькое сердечко и мозг, и мыслит ли он так же, как мы. Мне все это хочется знать. Мне хотелось бы больше понимать. Я хотел бы иметь время на исследование, изучение, познание, вопросы, потому что мир так интересен мне! Некоторые вещи и живые существа поражают меня: например, ты узнаешь, как морской конек рожает детенышей — самец рожает! Или как определенный вид южноамериканских лягушек способен менять пол: самец превращается в самку. Я нахожу это странным, причудливым и невероятным. Я обожаю такие вещи.
ШБ: Как ты считаешь, взрослые так же любознательны, или они во многом теряют это качество?
МД: Многие его теряют. Я не могу смотреть на какой-нибудь процесс, не задав вопроса «почему так происходит?» Ты когда-нибудь видел, как мигрируют птицы — сотнями за раз? Как они двигаются так слаженно? Что это? Телепатия? Почему мы, люди, так не умеем? Это изумляет меня.
ШБ: Так как ты сохранил свою любознательность? Многие люди, когда зарабатывают большие деньги и становятся знаменитыми, уже не так пытливы, потому что им не нужно так пристально смотреть. Их интересует только как купить самолет побольше.
МД: Мне кажется, некоторые люди любознательнее других. Я думаю, в детстве у нас у всех это качество развито одинаково. Мне правда так кажется. Но некоторые люди теряют его по пути. Это то, что мне нравится в детях: они все находят захватывающим. Поэтому они много вещей ломают, рвут: они хотят знать, как устроена вещь, а единственный способ узнать — это сломать ее. Они не понимают; они разбирают вещь на части, чтобы изучить ее, а мы ругаемся: «Нет, не делай этого, не трогай!» Мы должны позволять им. Им любопытно! Они хотят увидеть, что внутри.
ШБ: Воспитывая Принса и Пэрис, ты всегда стараешься поощрять их любознательность?
МД: Конечно! Я заставил Принса оторваться от телевизора сегодня по пути сюда, чтобы посмотреть в окно. Он выглянул в окно и стал называть все, что видит. «Что они везут в грузовике?» — «Думаю, овощи и фрукты». — «Зачем?» — «Наверное, чтобы доставить их на рынок. Кто-то их собрал»… У него возникало столько замечательных вопросов обо всем снаружи, и я подумал, как же это здорово. Он задал много хороших вопросов. Но иногда он делает вещи, которые меня откровенно пугают. Например, он сидит, смотрит телевизор, и называет все ракурсы, которые берет оператор, — словно режиссер. Сидит и командует: «Камера приближается для крупного плана. Теперь отъезжает назад. Теперь движется…» Он называет каждый ракурс. Я его этому не учил. Он сидит и проговаривает все это вслух — буквально монтирует фильм. Мне кажется, это поразительно. Понятия не имею, где он этому научился, но его интересуют камеры и кино.
Я купил ему собственную камеру, и теперь он сам снимает фильмы и руководит Пэрис. Он говорит: «Встань тут и пройди вот сюда». У меня есть запись того, как он режиссирует. Мне кажется, это так мило! Это замечательно. Мать рассказывает, что я тоже этим занимался, когда был маленьким: я ставил танцы и раздавал всем братьям указания, как нужно двигаться. Она смотрела на меня и поражалась, не понимая, где я этого набрался. Я придумывал хореографию, согласованные движения, и она говорит, что была просто изумлена, не зная, откуда я все это умел. Когда меня спрашивают, откуда это берется, я говорю: «Э, приходит сверху и просто реализуется через меня». Я не создаю этого — должен быть канал. Правда.
ШБ: Так значит эта детская любознательность, что у тебя осталась, — ты, в общем-то, над ней не работал? Ты просто веришь, что это божественный дар. Ты чувствуешь благодарность Богу за это?
МД: Это божественный дар, Шмули, так и есть. Когда дар в виде песни или танца приходит мне в голову и оказывается у меня в руках, как у разродившейся Богоматери, я в буквальном смысле становлюсь на колени и говорю спасибо.

Прощение, дружба и преданность
Дети дерутся, но они тут же прощают друг друга

ШБ: Дети дерутся, но они тут же прощают друг друга. Через минуту они уже снова играют вместе. Взрослые же затаивают обиду. Ты учишься у детей умению прощать?
МД: Дети тут же становятся друзьями и тут же прощают друг друга. Это взрослые учат их, как обижаться. «Нет, ты не будешь с ней играть, вспомни, что она сделала недавно! Я не позволю тебе забыть это!» Дети готовы простить немедленно, и я такой же. Иногда взрослые учат нас затаивать обиду, быть угрюмыми и мстительными, ненавидеть, исповедовать расизм и предвзятость — учат всем порокам человечества, живущим в сердцах… живущим в тех местах, где люди бывают, и где они становятся злыми и мстительными. Это привнесенное, влияние среды, это не естественные качества. Мне кажется, дети начинают драки так же, как щенки, которые покусывают друг друга, и это превращается и игру. Он моментально прощают! Таить обиду и ненависть — мне кажется, этому учатся.
ШБ: Мы видим, что дети не такие, значит, что-то в дальнейшей жизни их меняет. Они научили тебя прощению? У тебя ведь был опыт… Ты рассказывал мне, что люди, бывало, плакали, глядя тебе в глаза, а годом позже подавали в суд. Естественно, через какое-то время прощать становится тяжелее. Дети научили тебя чаще прощать?
МД: Дети научили мне всегда прощать. Люди, как я сказал, становятся озлобленными и мстительными из-за влияния среды. Кто-то шепчет им в ухо: «Этот парень при деньгах. Мы его обработаем. Мы что-нибудь с этого получим» — вот так. И вот тогда люди попадают в беду. Словно Змей шепчет им в ухо: «Да-да-да, мы это сделаем». Но вот тут должен вступить Бог, положительная сторона человека, и сказать: «Нет, правильно поступить вот так. Мы сделаем так-то и так-то». Печально, что люди не могут быть больше похожими на детей. Я не имею в виду глупыми, но по-детски искренними и чистосердечными.
ШБ: Говорят, собака — лучший друг человека, собаки преданны.
МД: Я с этим совершенно не согласен. Это выражение многих довело до беды.
ШБ: Под этими словами имеют в виду, что собаки всегда преданны. А дети преданны?
МД: Мне кажется, дети очень преданны. Мне жаль это говорить, но все зависит от того, как их воспитаешь. Но я думаю, нет никого доверчивее хорошего ребенка. Дети напоминают мне дельфинов по многим причинам. Мне кажется, это дельфины заслуживают звание лучших друзей человека, если речь идет о животных, — не собаки. Дельфины всегда добры.
ШБ: А собаки могут быть злыми?
МД: Очень, они могут напасть на тебя. Я был этому свидетелем. Я видел, как наши собаки пытались напасть на меня, хотя до этого я был исключительно добр к ним.
ШБ: Ты веришь в преданность, я знаю.
МД: Мне нужна преданность. Это очень важно, после всего, через что я прошел.
ШБ: Я об этом и говорю. Как ты все еще веришь в преданность, увидев, как много людей не были верны?
МД: Многие взрослые начинают говорить то, что, как им кажется, люди хотят услышать. Родитель мог воспитать их так и внушить им веру в это. Хороший ребенок этого не сделает. Ты уделяешь ему внимание, и на следующий день он уже висит на тебе с любовью, объятиями и поцелуями, пока родитель не скажет: «Погоди-ка минутку, ты присмотрись к нему! То, что он сделал, — не нормально». Они заставляют ребенка думать, будто некоторые люди — чудные и странные, хотя ничего в них чудного и странного нет. Исключительно из-за ревности — это по голосу их слышно на следующий день. Я видел, как это происходит.

0

5

Honoring The Child Spirit, главы 6-8

Отдача и великодушие
У меня всегда было желание отдавать и помогать


ШБ: Знаешь, древние равви говорили, что каждый раз, навещая больного, ты забираешь одну шестидесятую его болезни. Но в твоем случае похоже, будто ты забираешь 50 процентов. [Как раз перед этим разговором я привел к Майклу умственно отсталого подростка, и тот буквально расцвел, увидев своего кумира.]
МД: Да, да. Я не люблю видеть, как кто-то болеет или страдает, особенно дети.
ШБ: Ты чувствуешь, что тебе была дарована целительная сила? Или это из-за твоей известности? Ты — большая знаменитость, и поэтому, когда ты уделяешь внимание ребенку, он чувствует себя лучше. Он знает, как ты популярен, и думает: «Вот это да, кому-то настолько известному я небезразличен! Должно быть, я особенный». Но есть ли этот эффект вне твоего статуса знаменитости? Это свойство было у тебя до того, как ты прославился?
МД: По-моему, мне суждено это делать, потому что у меня всегда было желание отдавать и помогать людям, улучшать таким образом их состояние.
ШБ: Но это было в тебе раньше, когда ты был Майклом Джексоном-мальчиком?
МД: Да. Если кому-то плохо, кто-то болен, то хочется доставить человеку радость, улучшить его самочувствие, особенно если возможно изменить курс болезни и спасти ему жизнь. Мне приятно это делать. Я люблю навещать детей в больницах. Что мне не нравится, так это когда взрослые — доктора и медсестры — фотографируются и требуют внимания к себе. Они гораздо хуже детей. Они отбирают у детей все внимание и превращают мой визит в зоопарк. Правда. Я люблю брать младенцев на руки.
ШБ: Я рассказывал тебе историю о Стивене Хокинге, великом физике из Кембриджа — о том, как он любит держать на руках младенцев? Когда я приглашал его выступить в Оксфорде, моя жена только что родила шестого ребенка, и Хокинг настоял на том, чтобы его подержать. Его жена сказала мне, что он обожает младенцев. Она взяла его безжизненные руки и осторожно, с потрясающей любовью обернула их вокруг новорожденного.
МД: Я очень люблю младенцев.
ШБ: Они приносят тебе радость?
МД: Конечно.
ШБ: Расскажи мне о своих отношениях с Матерью Терезой.
МД: Она часто писала мне, длинные письма, и просила приехать в Калькутту с концертом, но я не мог. Трудно было объяснить ей, почему это невозможно. Она говорила о том, что я — подарок Господа, ангел, благодарила меня за все, что я сделал для детей, и рассказывала о том, как тамошние дети меня любят. «Пожалуйста, постарайся найти возможность приехать сюда и дать концерт!» Она просила на полном серьезе. Из-за огромной популярности Дианы Мать Тереза оказалась в ее тени, но на самом деле она сделала гораздо больше работы, чем Диана, и с более широким размахом. Диана была добрым и хорошим человеком, но когда скончалась Мать Тереза, это событие вызвало не такой большой отклик, какой должно было. [Диана умерла за день до Матери Терезы, и гибель принцессы совершенно затмила уход прижизненной святой.] Мир потерял международное сокровище, но людям хотелось больше говорить о Диане.
ШБ: Значит, даже Мать Тереза видела огромную важность эстрадного искусства и понимала, как оно может воодушевить этих детей?
МД: Задача искусства — забрать людей от повседневного порядка вещей, от хаоса, боли и стресса. Тебя что-то захватывает и увлекает, будь то шоу или… это важно. Нам всем нужно отключаться от реальности, если есть такая возможность.
ШБ: Думаешь, твои дети, Принс и Пэрис, поймут, что ты — любящий отец, который сделал для них все, что смог, даже хотя ты уделял столько внимания другим детям?
МД: Если когда-нибудь они начнут говорить: «А как же мы? Ты всегда убегал, чтобы помочь тому ребенку, сему ребенку…», то я возьму их с собой, и они увидят, почему я это делал. «Вы хотите, чтобы я не обращал на это внимания? Отворачивался, будто не вижу? Вам хотелось бы помочь этому ребенку выжить?» И они ответят: «Да». Они поймут. Мы будем возить игрушки в больницы и приюты, будем заниматься такими вещами. Мне нравится, как Леди Диана приучала своих детей стоять в общей очереди. Есть фотографии, где они стоят в очереди. Это меня очень впечатлило. Принцы Гарри и Уильям стоят в очереди, как все другие люди. Это правильно.
ШБ: Ты почувствовал немедленное родство с ней?
МД: Да, я очень любил ее, всегда.
ШБ: А она отвечала тебе любовью?
МД: Мы поверялись друг другу, в частных беседах. Я очень скучаю по ней. Даже слишком. Да, даже слишком.

0

6

Благодарность и признательность
Я не могу ставить себе в заслугу все, что делаю... Всегда есть источник выше

ШБ: Ты не хочешь баловать своих детей, на хочешь, чтобы они принимали вещи как должное. Ты следишь за тем, чтобы они не были избалованы. Даже хотя в Неверлэнде кругом конфеты, ты говорил мне, что им разрешается есть их только в день рождения или когда приезжают особые гости. Ты хочешь, чтобы Принс и Пэрис ценили радости, которые у них есть?
МД: Я хочу, чтобы, когда им  что-то дарят, они искренне ценили это и не становились заносчивыми. Даже когда они получают малюсенькие вещи, они с ума сходят от восторга. Люди удивляются: «Вот это да!», ведь это всего лишь мелочь. Людей впечатляет то, что они не избалованы, потому что люди думают, что они получают все. Но я не позволяю им попадать в зависимость от вещей. У меня хранится столько всякой всячины, но мы прячем ее подальше.
ШБ: Значит, детей возможно избаловать, и ты хочешь этого избежать. Например, когда мы были с детьми в Неверлэнде, Грейс [няня] сказала, что не позволит им кататься на больших аттракционах. Она объяснила: «Я хочу, чтобы Принс и Пэрис ценили такую возможность».
МД: Они совсем не часто катаются на аттракционах! Только по особым дням, например, когда твоя семья или какая-то другая семья приезжает в гости. Я не хочу, чтобы когда-нибудь они почувствовали, что их это больше не впечатляет. Не хочу, чтобы они разочаровались.
ШБ: Ты всегда настаиваешь, чтобы они делились с другими и не относились собственнически к Неверлэнду или игрушкам. Даже когда мы покупаем им подарки, ты говоришь: «Скажите спасибо». Хорошие манеры для тебя очень важны, тебе не все равно, как дети ведут себя.
МД: Да, ведь это отражение взрослых. Это важно.
ШБ: И ты не хочешь, чтобы они собственнически относились к Неверлэнду и игрушкам.
МД: Чтобы говорили: «Это мое, а не твое». Нет, я не хочу, чтобы они когда-нибудь стали такими. Мне было бы так стыдно! Делиться очень важно. Мы разделяем с другими наш дом, впускаем туда публику. Мы приглашаем детей из всех слоев общества, всех национальностей. Они должны это знать. Мы не проводим никаких различий.
ШБ: Ты часто говорил, что тебе хотелось бы отмечать праздники со своей семьей: ужин в Шабат и подобные мероприятия.
МД: О боже, да. Люди должны собираться вместе.
ШБ: Например, для этого нужны дни рождения. Это очень интересное замечание. Ты говоришь, что, по сути, праздники — это в основном площадка для встреч, точка рандеву, ситуация, побуждающая людей собраться вместе.
МД: Верно, верно.
ШБ: Для тебя, похоже, по сей день очень важно выражать признательность людям, которые что-то дали тебе в детстве. Особенно Берри Горди, который сделал вас звездами Motown. Ты всегда — даже когда уже ушел из этой фирмы и мог бы о нем забыть — старался выразить ему признательность, пригласить его на концерты, публично поблагодарить. Так что расскажи мне о благодарности.
МД: Да, я очень стараюсь быть вежливым, испытывать благодарность, выражать признательность тем, кто хорошо ко мне отнесся, кто поддержал меня в тяжелые времена, сильно помог в жизни. Я всегда ценил то, что мне столько раз помогали в пути, когда это было так нужно. Не представляю, как бы я мог забыть проявленную ко мне доброту.
ШБ: И многим людям ты сам помог совершить рывок: как Уэзли Снайпсу, которому ты дал старт в музыкальном видео. Или даже Элтону Джону. Я читал, что он выступал у тебя на разогреве в Ливерпуле или где-то…
МД: Да, до того, как он стал знаменит, он открывал мой концерт для Королевы Англии и несколько подобных выступлений.
ШБ: Как тебе кажется, люди отвечали с такой же благодарностью?
МД: Мне, говорили ли спасибо? Не так, как должны бы. Некоторые да, некоторые нет. Наверное, в будущем они поймут — я надеюсь. Но, знаешь, неважно это.
ШБ: Тебе обидно, когда люди не демонстрируют должной признательности? Я знаю, что мне обидно, когда я помогаю кому-то, а потом человек просто забывает, становится эгоцентричным.
МД: Да, это может задевать.
ШБ: Если говорить о прививании чувства благодарности детям, ты хотел бы, чтобы твои дети были признательны за мелочи так же, как за существенные вещи?
МД: Это очень важно. Это правильно. За все, что делаю я и другие люди, за мельчайшие мелочи, уметь говорить «спасибо» и «пожалуйста».
ШБ: Но обычно, когда человек становится известным и успешным, он забывает о людях у основания лестницы.
МД: Мне этого не понять.
ШБ: Почему ты помнишь о них? Как ты о них помнишь?
МД: Потому что я восприимчив к чувствам и эмоциям людей… и я умею быть благодарным. Не знаю, смог ли бы я добиться того, чего добился, без помощи других людей по пути. Даже тех, кто не представляет, насколько помог мне, я позже благодарил. Даже тех, кто делал что-то вдалеке и не знал, что этим влияет на мою жизнь. Например, писатели и артисты, люди, умершие ранее, когда я был еще младенцем.
ШБ: Ты когда-нибудь звонил кому-либо со словами: «Здравствуйте, я Майкл Джексон. Я просто хочу поблагодарить вас, потому что, сами того не зная, вы изменили мою жизнь»?
МД: Да. От Сэмми [Дэвиса-мл.] и Джеймса Брауна до Джеки Уилсона и Уолта Диснея, за которого я все время молюсь. Я стараюсь разыскивать их семьи, жен — если остались жены, вдов. Чарли Чаплин: я прихожу на его могилу и молюсь. Я никогда не был знаком с Чарли, но я иду туда, встаю на колени и молюсь. Мы [Майкл бросил взгляд на детей] обожаем Чарли Чаплина. Не знаю, был ли бы я таким артистом без Чарли Чаплина, Джеки Уилсона, Сэмми Дэвиса-младшего. Не был бы. Они многому меня научили. О правильном выборе момента, о ритме, о патетике — обо всех этих вещах.
ШБ: И я читал, что ты навещал вдову Чарли Чаплина?
МД: Да, навещал. Я весь сиял.
ШБ: Из-за чувства признательности?
МД: Да. Я должен был сказать спасибо кому-то, кто был близок ему. Я сказал: «Вы не представляете…». Или как получилось с Ширли Темпл. Я поблагодарил ее, и она спросила: «За что?» Я ответил: «За все, что вы сделали. Вы спасли мне жизнь». Она не поняла, и я объяснил ей: во времена, когда мне жизнь была не мила, одного ее существования оказалось достаточно, чтобы придать мне сил.
ШБ: Если говорить о детских качествах, ты думаешь, дети чувствуют благодарность от природы? Ты даешь им что-то, и они ценят это. Они принимают тебя как близкого человека, если ты даришь им маленький подарок. Если с ними поиграешь, они не забудут тебя так, как иногда забывают взрослые?
МД: Я думаю, это нормальное поведение для детей. Родители учат их противоположному, вроде: «Не разговаривай с ним», — быть холодными и жестокими. Но хорошие люди есть. Так что, я думаю, детей надо учить быть любящими, распознавать доброту и настоящее искреннее великодушие. Это важно.
ШБ: Отчасти благодарность  — следствие скромности. Ты не боишься признавать, что то, чем ты стал сегодня, — результат вклада многих людей. Вероятно, другие предпочитают высокомерно сказать: «Мой успех — моя собственная заслуга. Я работал в поте лица».
МД: Я никогда так не скажу. Я ответственен за многие из своих достижений, но есть множество людей, которые были рядом и помогали мне в пути. Я не могу ставить себе в заслугу все, что делаю. Не знаю, могу ли я ставить себе в заслугу хоть что-нибудь. Всегда есть источник выше, как будто канал.
ШБ: Бог — превыше всего. Ты всегда благодарен Ему? На Него распространяется твоя признательность?
МД: Ты шутишь? Конечно!
ШБ: Что бы ты назвал величайшим подарком, данным тебе Богом?
МД: Дар любознательности, жизни, любви.
ШБ: Теперь, когда ты стал отцом, ты стал лучше понимать своих родителей?
МД: Боже, я не представляю, как моя мать справилась! У меня двое, а у нее было десять! Не представляю, как ей удалось.
ШБ: Это заставляет тебя сильнее любить и ценить ее?
МД: Да, я теперь плачу о ней чаще. Она была инвалидом, после полиомиелита, и я… я не представляю, как она справилась. Правда, не представляю.
ШБ: Ты чувствуешь настоящую признательность ей?
МД: Да, а она еще и благодарит меня, Шмули! Она все время благодарит меня. Постоянно говорит: «Спасибо тебе за все, что ты для меня сделал». Я отвечаю: «Мама, о чем ты? Посмотри, что ты сделала для меня! Не благодари меня. Это тебе спасибо!»

0

7

Надежда и Бог
[Дети] — послание Бога о том, что есть надежда, есть такая вещь, как человечность


ШБ: Библия учит, что и мужчины и женщины созданы по образу Господа, что все они — дети Господа. Но ты говоришь, это лишь вера. Глядя на мужчин и женщин, я должен верить, что в них есть божественная искра. Это вопрос веры. Но в случае детей это не вера. Ты это видишь. Значит, с возрастом это ощущение того, что мы — часть Бога, как-то теряется. Любя детей, ты способен любить Бога.
МД: Любя детей, я способен видеть Бога. Я вижу Бога через детей. Если бы не дети, я бы не понимал, что такое Бог, каков Он, что бы там ни говорила Библия, хотя я люблю Библию. Но дети — это свидетельство. Можно говорить и писать все, что угодно, но я вижу это. О, как же ясно я это вижу!
Дети — в моем представлении — воплощают чистейшую квинтэссенцию искренности, любви и Бога. Для меня они — послание Бога о том, что есть надежда, есть такая вещь, как человечность. Будьте как дети, будьте просты как они, будьте милы, великодушны, невинны. Это видно по глазам — я всегда вижу это во взгляде. Когда смотришь в глаза ребенку, видишь лишь чистейшее простодушие, и это напоминает мне о том, что нужно быть проще, добрее, быть хорошим человеком. Не хочу, чтобы это прозвучало странно, но я на самом деле верю, что дети и есть Бог. Я думаю, что они — чистейшая форма творения Господа. Когда в комнату ступает ребенок, он меня полностью меняет. Я чувствую их энергию, их присутствие, их дух. Мы должны помнить о том, как легко взрослым, родителям отмахнуться от них, не обращать на них внимания. Мне кажется, они могли бы столько всего сказать, а мы не слушаем, не чувствуем. Трудно описать словами.
ШБ: Что происходит, когда они вырастают? Они теряют эти особые качества, становясь взрослыми, или сохраняют их? И ты сам чувствуешь, что тебе эти качества доступнее, когда ты в окружении детей?
МД: Мне кажется, влияет общество и просто жизнь в мире, узнавание о том, каким человеком считается правильно быть, как поступать… стереотипирование — как-то так. Оно меняет людей. Через такие средства, как СМИ, телевидение, кино и радио, мы учимся и видим, что следует делать и кем становиться. Но мне кажется, если мы не упустим волшебство, не упустим того ребенка, который все еще живет внутри нас с тобой, — это величайшее чудо на свете. Правда. Правда-правда. Для меня с этим ничто не сравнится, и оттуда я черпаю силы. Все, что я создал, все мое творчество и весь мой талант, что был мне дарован, — все это вдохновлено детьми и ничем иным. Каждая песня, что я написал, от «Billie Jean» и «Beat It» до «Heal the World» и «We Are the World», — от детей.
И когда я чувствую себя как слепец — что иногда случается в творчестве, — я приглашаю в гости пару детишек или сам иду к детям, и они дают мне ощущение бесконечной свободы. Я все могу! Мой творческий потенциал на самом деле не имеет границ, и он полностью вдохновлен ими и Богом. Они и Бог — одно и то же.
ШБ: То есть ты видишь их как часть… как Божью искру здесь, на земле?
МД: Клянусь, так и есть! Для меня нет ничего чище и одухотвореннее, чем дети, и без них я не могу жить. Если бы ты мне сейчас сказал: «Майкл, ты никогда больше не увидишь ни одного ребенка», я покончил бы с собой. Клянусь тебе, покончил бы, потому что мне больше не для чего жить. Дети — это все. Честно. Они спасают меня каждую секунду моей жизни. Мать знает. Я бы намылил веревку в одно мгновение, но благодаря им, детям, я держусь, потому что они показывают мне любовь, и я чувствую, будто Бог говорит: «Все будет хорошо». Как бывает когда все небо затянуто черными тучами, и ты видишь маленький кусочек голубого неба, Бог будто говорит тебе: «Все наладится».
ШБ: Если тебе плохо или что-то тебя угнетает, и ты видишь ребенка, Бог как будто говорит тебе этим: «Не волнуйся».
МД: Именно так и есть, Шмули! Ты все сказал! И каждый раз, когда я чувствовал, что все, это край, где-нибудь появлялся какой-нибудь ребенок. Ровно тогда, когда я чувствую, что больше не выдержу, и мне хочется просто умереть, без шуток, — бах! — меня как громом поражает, и я становлюсь на колени и благодарю Бога. Благодарю, Шмули. Вот почему я в это верю. На полном серьезе верю. Элизабет [Тейлор] знает. Она говорит: «Ты любишь детей так же, как я люблю бриллианты».
ШБ: Великолепная цитата. Но для тебя они драгоценнее бриллиантов?
МД: Гораздо драгоценнее бриллиантов! Бриллианты не приносят мне радости. Они блестящие, красивые, да. Но это всего лишь бездушная вещь. С бриллиантом не поговоришь. Ему не выразишь эмоцию. Дети же — это целый мир.
ШБ: Если ты поедешь в Освенцим…
МД: Я был там, когда был маленьким.
ШБ: Там тебя проводят через весь музей, и в конце просто ужасающей экспозиции есть стенд, показывающий двух девочек, прыгающих через скакалку. Мысль в том, что даже после ужасов Холокоста сегодня все еще есть дети, играющие на детских площадках. Все еще светит солнце. Все еще есть надежда. Какой бы беспросветной ни казалась ситуация, ребенок все еще играет, верно?
МД: Да.
ШБ: А это значит, что все наладится.
МД: О детях сделают потрясающие открытия не только в этом столетии — в этом десятилетии, я уверен. Узнают то, чего не видели все это время: удивительные вещи о детском сознании и о том, какие они потрясающе изумительные. Богоподобные. Я в этом совершенно уверен. Люди откроют дверь в настоящее великолепие… Общественный взгляд на детей изменится. Я никогда не разговаривал с Принсом и Пэрис снисходительно. Я никогда этого не делаю, потому что они потрясающие. Я просто не могу с ними так говорить: они гораздо умнее, чем мы думаем. Все это сюсюканье уйдет. Не будет больше «агу-агу». Они очень умные, они понимают как интеллектуалы все, что мы говорим. Они гораздо сообразительнее, чем можно себе представить. Они пребывают в альфа-состоянии и понимают подсознательное. Мы не понимаем. Это мы на самом деле не понимаем, кто мы такие.
ШБ: Они рождаются с каким-то знанием?
МД: С огромным знанием! Я думаю, они знают многое из того, что нам еще предстоит понять. Они и есть мироздание. На самом деле. Большинство людей этого не понимает.
ШБ: Ты думаешь, что был рожден с особой восприимчивостью к детям?
МД: Не могу сказать, каким я был в младенчестве, но мать всегда рассказывала, что дети вечно приходили к нашей двери, спрашивая, можно ли увидеть Майкла. Можно ли со мной поиграть. Это когда я был еще совсем маленьким. Никаким не знаменитым, просто малышом двух-трех лет. Я ничего специально в себе не развивал. Меня просто тревожит то, что люди постоянно отмахиваются от детей. Они не уделяют внимания детям, говорят: «Сядь и помолчи!» Я знаю, что дети чувствуют, я понимаю их чувства. Если они, не дай бог, больны, это еще хуже. Они — радость этого мира. Трудно выразить словами… это такая особая тема для меня.
ШБ: Как безграничное присутствие Господа, которое нельзя объяснить. В детях нет препятствий для течения божественной энергии.
МД: Я думаю, Господь говорит с нами через детей. Я правда так думаю.
ШБ: Тебе известно, что так считали и древние равви? В Талмуде 2000 лет назад они написали, что через детей выражается пророчество.
МД: Правда? Так и есть. Я прекрасно это вижу!
ШБ: Значит, дети никогда не наскучивают тебе?
МД: Нет, с ними мне никогда не скучно. Мне бывает скучно к концу дня, например, но с ними — нет, никогда.
ШБ: На развитии Принса и Пэрис сказалось позитивно то, что ты разговариваешь с ними, как с равными?
МД: Говоря с детьми снисходительно, ты определяешь тот уровень, на котором они с тобой общаются. Говори с ними на более высоком уровне, и они примут ваши отношения на этом уровне. Какой бы уровень ты ни выбрал, они его примут — и это точно. Ты сможешь общаться с ними именно на этом уровне. Ты задаешь стандарт, так как они открыты ко всему и обладают огромным потенциалом. Они как бы говорят: «Как скажешь, я на все согласен», — потому что они такие умные и моментально схватывают. Это правда.

0

8

Honoring The Child Spirit, главы 9-11

Юмор, игры и смех
Дай себе волю и будь свободен душой


ШБ: До какой степени в твоей жизни важен юмор? Вы с [близким другом] Фрэнком [Касио] постоянно кидаетесь чем-нибудь, ты шутишь, дурачишься, смеешься вслух. Насколько юмор важен для детей? И насколько он важен для взрослых в их стремлении стать более непосредственными?
МД: Я лично считаю, что это одно из наиважнейших качеств, потому что, имея чувство юмора, ты можешь играть, дать себе волю и быть свободным душой. А это часть детской непосредственности. Кто-то при этом может смотреть на тебя как на идиота: «Веди себя прилично!» Но это же весело. Играть нужно. Я люблю игры.
ШБ: Юмор помогает тебе справиться с давлением в твоей жизни? Если предстоит большой концерт, ты можешь подурачиться с членами группы или с близкими людьми вроде Фрэнка.
МД: Знаешь, лучшее для меня перед концертом — это пригласить пару детишек за кулисы, встретиться с ними, пожать им руки, обнять их. Когда мы играем «Heal the World», на сцену выходят дети, одетые в национальные костюмы, и, взявшись за руки, выстраиваются вокруг гигантского глобуса. Чтобы они чувствовали себя свободно в моем присутствии, я знакомлюсь с ними перед концертом. Чтобы они узнали меня хоть немного и потом на сцене не уставились в изумлении: «О, боже мой, это Майкл Джексон!» И этих нескольких минут с ними за кулисами достаточно, чтобы я почувствовал, что готов выйти и покорить мир. Это то горючее, та энергия, что нужна мне, чтобы сделать концерт незабываемым. Толпа топает ногами — вот так. Они требуют начала шоу. Это огромная энергия! Иногда ее нужно прочувствовать за кулисами. Заглядываешь украдкой и видишь море лиц, больше ста тысяч людей: они скандируют, пускают по залу волну, и ты восклицаешь: «О, боже, боже, я обожаю это! Обожаю!»
ШБ: Почему тебе комфортнее перед большими скоплениями людей, нежели перед малой аудиторией?
МД: Потому что там я был рожден. Я был рожден на сцене, выступая. Это неотъемлемая часть меня. Быть среди толпы, среди людей, развлекать их — вот что для меня комфортно. Когда масштабы меньше, я становлюсь немного застенчивым. Начинаю чувствовать: «Ой, вы на меня смотрите!» Мне трудно это побороть. Я ощущаю себя немного не в своей тарелке.
ШБ: Возможно, дело в том, что на многочисленную публику ты оказываешь определенное воздействие, а в небольшой толпе они смотрят на тебя, и ты не понимаешь: «Чего они хотят?»
МД: Когда я выступаю, я… контролирую ситуацию. Я увожу их туда, куда хочу увести, я — штурман. А когда я не в этой роли, мне немного неловко, вроде: «На что это вы смотрите? Что вы на меня уставились?» Я стесняюсь.
ШБ: Дети любят смеяться?
МД: Наверняка в следующем столетии мы откроем, что в смехе есть нечто действительно волшебное. Когда я подавлен, расстроен или без сил, я заставляю себя смеяться, пытаюсь подумать о чем-нибудь забавном, и мне становится лучше. Я думаю, в душе происходит какая-то химическая реакция. Я правда начинаю чувствовать себя лучше, поэтому заставляю себя улыбаться. Наверное, просто сама улыбка, движение лицевых мышц, воздействует на что-то, отчего на душе становится легче. Я видел, как впервые улыбнулся Принс. Мой кузен, бывший с нами, издавал забавные звуки, и Принс улыбнулся. Это была самая трогательная вещь на свете — видеть, как мой сын улыбается! Он тогда только прибыл из больницы, ему было два дня. Я даже прослезился: он так мило отвечал, между ними установился контакт. Это было чудесно! Боже, как же я обожаю смеяться!
ШБ: Ты не знал той свободы, что была у большинства детей. У тебя не было такой свободы. Ты чувствуешь себя свободнее, когда смеешься?
МД: Да, я чувствую свободу. Я чувствую себя так, будто начинаю быть нормальным. Я люблю играть. Даже хотя я очень серьезен, когда работаю, — очень, очень серьезен, — но я постоянно играю. И ничего не могу с собой поделать! У меня есть всевозможные игрушки и водяные пистолеты… Для меня один из способов справиться с проблемами — это играть и лазать по деревьям. Я обожаю лазать по деревьям.
ШБ: У тебя в Неверлэнде есть домик на дереве.
МД: Да, у воды. Я люблю слушать воду, это настоящая терапия для меня. Я постоянно забираюсь туда и творю: пишу песни там, наверху.
ШБ: Твои работники в Неверлэнде знают, когда ты там?
МД: Иногда они видят, как я туда забираюсь. А иногда, когда меня нигде не найти, догадываются: «Он, должно быть, залез на дерево». И кричат дереву вверх: «Вам звонят!» Мне приходится спускаться. Мне даже предлагали телефон туда провести. Я отвечаю: «Не хочу я телефон на дереве! Это мой шанс отдохнуть от телефонов».
ШБ: Что по-настоящему смешит тебя? Дети смешат тебя больше, чем взрослые?
МД Принсу [который рядом с нами]: Принс, что смешит папу?
Принс: «Three Stooges»*.
МД: Он прав, я их обожаю. Толстяка особенно… я смеюсь просто до упаду! «Three Stooges» всегда со мной, куда бы я ни поехал. Это мой рецепт счастья. Я смотрю их всю жизнь.
ШБ: А что тебя в них привлекает? То, что они могут, вроде как, обижать друг друга, но никому не больно, а только смешно?
МД: Ага, Керли — просто убойный! Помнишь Керли-толстяка, Принс? [Принс начинает прыгать вокруг, изображая Керли.] Да, он тоже их любит. Я обожаю их!
ШБ: Над ними ты искренне смеешься?
МД: Да, до упаду! До упаду. Я вожу «The Three Stooges» с собой, куда бы ни поехал. Это мой рецепт счастья. Я их просто обожаю. Смотрю их всю жизнь.
ШБ: Лучшими комедиями ты считаешь такие, как «Three Stooges»?
МД: Я обожаю «Three Stooges»! С ума по ним схожу. Вот это качество мне нравится в детях: они постоянно смеются. Они всегда найдут повод посмеяться, они пребывают в постоянном блаженстве. Дети напоминают нам о том, чтобы оставаться счастливыми. Держись, будь счастлив, будь как они.

* «The Three Stooges» — американское юмористическое шоу первой половины 20-го века.

0

9

Воображение
Наши умы создают наш мир

ШБ: Значит, наши тела имеют ограниченные возможности, но воображение, разум не имеет границ. И как только мы искусственно закрываем его, мы перестаем быть безграничными.
МД: Да, наши умы создают наш мир. Наши мыслительные процессы определяют то, что мы получим в жизни и чем станем. Мы просто забываем об этом. То есть, я не говорю, что мы просто забываем. Мы созданы по Его образу, а если ты создан по чьему-то образу, это как смотреться в зеркало. Разве ты — не часть отражения?
ШБ: Но люди забывают об этом. Воображение помогает нам вспоминать об этом? Не напоминает ли само свойство безграничности воображения о нашей божественной природе?
МД: Верно. Поскольку воображение беспредельно, мы можем переместиться куда угодно, делать что угодно, стать чем угодно, быть чем угодно, видеть что угодно, в любое время, когда захотим. Это очень могущественное средство. Но и очень опасное средство.
Знаешь, все великие вещи берут свое начало в детстве. Тебе известно, что братья Райт мечтали о полетах, когда были детьми? Разве Эдисон начал изобретать, не когда еще был мальчишкой? А Линкольн разве не мечтал стать великим юристом или президентом, когда был ребенком? Спилберг начал снимать свои фильмы в восемь или девять лет, и уже мечтал стать большим голливудским режиссером. Все начиналось в этом детском воображении, в безграничном воображении. У детей величайшая фантазия. Для них еще нет ничего невозможного. То, к чему мы только сейчас приходим в обществе, к чему подходит поп-культура и звезды, наши дети придумали уже много лет назад.
Режиссеры, такие как Спилберг и Лукас, просто общаются с детьми и черпают у них идеи. [Они спрашивают ребенка:] «Кто ты сейчас?» — «Я гигантский монстр, и меня пытаются поймать…» Дети это видят, для них это реально. Даже их воображаемый мир реален. Если ты наступишь на их воображаемого друга, они заплачут: «Ты убил моего друга! Как ты мог?» Они создали этот реальный мир, и войти с ними в этот мир, стать его частью — это величайшее волшебство на свете. Я люблю этот мир, я в нем живу. А взрослые теряют его. Он стал моим прибежищем, моим укрытием — этот мир, где они живут. Я ненавижу говорить «мы». Я не хочу быть как взрослые — они в конце концов забывают. Возвращаться туда — значит вновь обретать рай.
ШБ: Мир фантазии важен потому, что важно представлять то, чего не бывает? Или он важен потому, что если мы вообразим нечто, то сможем воплотить это в жизнь? Другими словами, воображение важно только потому, что оно может влиять на реальный мир, или его важно иметь даже безотносительно реального мира?
МД: Я думаю, воображение важно для внутреннего мира и души. Оно важно для мозга. Этим Бог говорит нам: мы вмещаем в себя все на свете. Мы — мироздание.
ШБ: Тебе скучно с людьми, лишенными воображения?
МД: Да. У меня душа за них болит, потому что они не осознают, кто они такие. Это как взять компьютер без инструкции и жать случайные клавиши со словами: «Мне скучно, я не знаю, что с ним делать». К нам при рождении не прилагаются инструкции, а мы гораздо удивительнее, чем компьютер! Мы рождаемся без инструкций. Мы не знаем, что эта штука обладает невероятными возможностями, но вместе с тем и опасна.
ШБ: Большинство взрослых скажет, что им нравится проводить время с собственными детьми, но в обществе чужих детей они быть не хотят. Они хотят общаться с другими взрослыми: «Мне интересно поговорить о футболе, о политике». А ты говоришь, что это взрослые темы скучны. Когда я нахожусь в обществе детей, я чувствую экспансивность их мира. Он не стеснен, в отличие от мира взрослого. Мир взрослого человека слишком ограничен. Мне больше по нраву большой мир, мир ребенка. Во взрослом мире чувствуешь себя связанным, потому что там нет места фантазии. Чувствуешь себя как в тюрьме.
МД: Взрослые с развитым воображением — наиболее непосредственные. Спилберг, Лукас, [Фрэнсис Форд] Коппола и подобные творческие люди — если пообщаться с ними, они как дети, я знаю. Они все считают себя Питерами Пэнами.
ШБ: У них есть полет фантазии. Они отказываются принимать то, что сделать невозможно.
МД: Мне до сих пор снятся сны о том, что я умею летать. И я просыпаюсь с досадой, потому что во сне мне казалось, что я лечу: я знал, что это возможно, и был уверен, что на самом деле парю над землей.
ШБ: Но даже в состоянии бодрствования ты можешь летать в воображении. Вроде бы это Эйнштейн сказал, что мы используем лишь 5 процентов своего мозга, а остальные 95 остаются неразвитыми. Знаешь, Стив Джобс, придумавший компьютер Apple, позже изобрел еще один компьютер под названием Next, лет десять назад. Я пользовался им — потрясающая машина. Она на десять лет опережала конкурентов, и никто не понимал, как он ее создал. Его друга спросили: «Как он придумывает подобные инновации?» Друг ответил: «Просто все его конкуренты ходили в колледж и изучали инженерное дело. Они знают, что возможно сделать. А Стив бросил колледж, поэтому не знает, чего сделать нельзя». Знание может ограничивать.
МД: Он словно маленький ребенок!

0

10

Ревность, зависть и восхищение
Никакой зависти... только восхищение...
Только вдохновение, никакой зависти


МД: Ты веришь в историю о Райском Саде?
ШБ: Да.
МД: И веришь, что Авель был хорошим сыном, а Каин — плохим сыном? Откуда он научился злу?
ШБ: Злом было вожделение. Каин счел, что его брат сильнее любим Богом, что брат дороже Создателю, чем он сам. И вместо того, чтобы возвыситься и стать лучше, он выбрал более легкий выход и избавился от конкуренции. Ты однажды рассказывал мне о своем брате. Вы любили друг друга, а потом ты вдруг стал очень успешен, а его карьера шла не так хорошо. И у него был выбор. Он мог сказать: «У Господа есть план, и Майкл — часть божественного плана. Его роль — вдохновлять людей музыкой и искусством. Вероятно, мне тоже есть место в этом плане, поэтому я не буду ревновать. Я найду свое место. Я очень рад за Майкла. Успех Майкла вдохновляет меня искать мое место, пытаться понять, в чем я хорош и какой вклад могу внести». Или же, вместо этого, брат мог решить: «Нет! Я хочу иметь то, что имеет он». Вместо того чтобы сказать: «Я сделаю что-то сам и стану любим Богом», он может сосредоточиться на том, что принадлежит другому.
В этом заключается разница между ревностью и завистью. Ревность — не плохая вещь. Мы считаем ревность плохой эмоцией, но это не так. Если Принс назовет папой кого-то другого, тебя это заденет, потому что он твой сын. У тебя есть законное право чувствовать ревность в таких случаях. У тебя есть право быть для него единственным, ведь он твой ребенок. Точно так же, если бы ты дарил другим детям больше любви, чем даришь Пэрис, она бы чувствовала обиду, потому что ты — ее папа. Ревность — не плохое чувство. Это способ заявить требование на то, что по праву принадлежит тебе.
Проблемой является не ревность, а зависть. Зависть заставляет тебя хотеть то, что принадлежит другому. Ревность побуждает нас рьяно охранять целостность наших отношений. Зависть же заставляет желать чужую собственность или чужие отношения, жить, вожделея к тому, что принадлежит не нам.
Ты часто говоришь, что многие нападки, с которыми тебе пришлось столкнуться, были вызваны ревностью. Это особенность взрослого мира? Дети никогда не проявляют ревности? Принс и Пэрис не ревнуют, если ты слишком много внимания уделяешь другому ребенку?
МД: Принс знает, как я отношусь к другим детям, знает, как сильно я люблю детей. Он написал мне письмо со словами: «Малыш? Покажи, где малыш?», потому что я всегда называю их «малышами» и он знает, как я к ним отношусь.
ШБ: Бывало ли такое, что ребенок, попав в Неверлэнд, говорил: «Это нечестно! Посмотрите, сколько всего есть у Принса и Пэрис! У них собственный парк аттракционов!» Когда ты приводишь детей в Неверлэнд, они никогда не говорят Принсу и Пэрис: «Взгляните на свою жизнь! У нас такого нет»? Ты же был жертвой ревности на протяжении всей жизни.
МД: Серьезно. Ох, это трудный вопрос.
ШБ: Ты наверняка видел ревность в отношении детей к тебе.
МД: О да!
ШБ: Если ты уделяешь слишком много внимания одному…
МД: Я — прекрасный пример в этом вопросе, потому что видел, как им хочется сказать: «Я сижу рядом с ним!» — «Нет, я! Прочь с дороги!» Это происходит постоянно! Не знаю, родители ли их этому учат… Мне кажется, если я уделяю каким-то детям много внимания, мы проводим время вместе, как одна семья, и они постоянно наедине со мной — вся эта семья, то если потом приезжает другая семья с другими детьми, первые начинают чувствовать, будто их вытесняют. Я объясняю им, что такого не может произойти. Ко всем нужно относиться с любовью и добротой. После того, как я им это объясню, они успокаиваются.
ШБ: Ты, по сути, говоришь, что дети могут излечиться от ревности, если им объяснить: «Все в порядке, я все еще твой друг. Я люблю тебя и хочу быть с тобой рядом».
МД: Дети могут приревновать. Но если ты объяснишь, как обстоит дело, они — как чистая грифельная  доска. Их можно сформировать и воспитать такими, какими ты хочешь их видеть.
ШБ: То есть играют роль и природа, и воспитание? У детей есть определенные природные качества, но ты можешь повлиять на них, укрепляя хорошие манеры?
МД: Возьми тех же двух ребят из школы Колумбайн*. Если бы их вырастил я, это были бы два совсем других ребенка. Не произошло бы ничего того, что случилось с ними позже в жизни, потому что если воспитывать, выявлять лучшие из черт, которыми Бог наделил их, позволять этим чертам вырисоваться и принять форму, подобного просто не может произойти. Если бы я смотрел на этих мальчиков, говорил им «я люблю вас», проводил с ними время, обнимал их, целовал в макушку и в щеку — ни за что. Им не дарили внимание, тепло и любовь. Их родители отсутствовали, занимаясь своими делами. Ни за что бы такого не случилось! Я думаю, что все мы — продукты среды и воспитания, и нужно выявлять в нас лучшее, вместо того, чтобы поощрять жуткие качества.
ШБ: Но это будет означать, Майкл, что в детях есть не только абсолютное добро, но и потенциал для зла.
МД: Потенциал есть. Да, есть.
ШБ: Работа родителя не в том, чтобы учить ребенка добру, но в том, чтобы взрастить это добро, как цветок из земли. Потенциал для роста имеется, нужно только обеспечить воду и уход?
МД: Верно. Я в это очень верю. Я не верю, что существуют дурные семена.
ШБ: И ты не помнишь, чтобы хоть кого-нибудь считал плохим?
МД: Нет. Отец Фланаган, основавший организацию Boys Town**, в Небраске, кажется, говорил: «Не бывает плохих мальчиков или девочек». Я тоже так считаю. При наличии любви, заботы и правильного [воспитания]…
ШБ: Но если у них нет этого руководства, то плохие качества проявляются, дети начинают испытывать чувство зависти. Они неимущие, никому не нужные.
МД: Ну что случилось с хорошим ребенком, который был примерным сыном, а потом вдруг сбился с пути и в итоге попал в тюрьму? Он встретил дурного друга, дурное влияние. Это легко может произойти.
ШБ: Ты постараешься оградить Принса и Пэрис от дурного влияния и от детей, которые, как тебе кажется, могут дурно на них повлиять?
МД: Обязательно. Дети могут подвергнуться влиянию другого дурного ребенка или родителя, дурного воспитания.
ШБ: А ревность не играет роли в твоей жизни? Ты никогда за свою карьеру не ревновал, не завидовал кому-то, кто заставил тебя работать усерднее?
МД: Никакой зависти! Восхищение, только восхищение.
ШБ: Значит, восхищение плодотворнее зависти, потому что это позитивная эмоция, а не негативная. Глядя на Фреда Астера, ты говоришь: «Я хочу научиться делать так же».
МД: Да, именно так. Только вдохновение, никакой зависти. Это неправильно, но ведь люди такие, Шмули, да? Правда? Разве не бывает так, что они смотрят на кого-то великого и начинают по-черному ему завидовать?
ШБ: Конечно, но тебе это незнакомо?
МД: Я не понимаю людей, которые на это способны.
ШБ: Для тебя это всегда вдохновение? Люди с великим талантом вызывают у тебя изумление и трепет?
МД: А может человек завидовать Богу?
ШБ: Конечно. Посмотри на Сталина или Гитлера. Каждый из них пытался стать Богом. Они хотели править жизнью и смертью.
МД: Надо же...
ШБ: Потому что они утратили чувство удивления и трепета. Бог не впечатлял их, он был для них угрозой. Они хотели стать всемогущими, чтобы не подчиняться власти Господа. Они стали врагами Господа.

* Ссылается на случай массового убийства в школе Колумбайн, совершенного подростками Эриком Харрисом и Диланом Клиболдом.
** Boys Town — лагерь помощи трудным подросткам в Небраске, известный прогрессивными методиками работы с семьями и молодежью.

0

11

Honoring The Child Spirit, главы 12-13

Радость
Дети приходят в мир, зная настоящее блаженство


ШБ: Взрослые могут научиться у детей радости?
МД: Дети приходят в мир, зная настоящее блаженство. Это видно по их улыбке, по свету в их глазах. Когда ребенок входит в комнату, чувствуется, как он сияет, — я это чувствую. Мне хочется кричать об этом! Перед каждым концертом ко мне приводят детей. Я должен увидеть их перед тем, как выходить на сцену, и моя охрана это знает. Для меня они — как укол витамина B12. Вот теперь я готов покорять мир. Мне только что напомнили, ради чего все, впрыснули мне эту энергию. Правда. Я все свои альбомы написал для детей, это мой ответный подарок им. Спасибо, спасибо, спасибо вам! Все — для них. Они — самая большая радость!
ШБ: Большинство детей счастливы, но многие взрослые несчастны. Какой урок дети могут преподнести нам о радости? Верно ли, что раз они счастливы, мы тоже должны быть счастливы, или же они радуются практически без повода? Им не нужна причина для счастья. Они постоянно играют. Для них счастье не в имуществе или славе, они счастливы просто так. Перед концертом ты хочешь, чтобы твое шоу для поклонников получилось хорошим. Ты — звезда, и тебе хочется хорошо выступить. Встречаясь с детьми, ты как бы говоришь себе: «Я не собираюсь ни на кого производить впечатление. Дети радостны, и я буду радостен, просто так»? При этом ты меньше беспокоишься о том, как тебя оценят? Не является ли это одной из составляющих радости: детям хорошо, потому что им не нужно ничего доказывать? Взрослые же чувствуют на себе давление. Ты живешь под феноменальным давлением. Это лишает тебя радости?
МД: Ну, у детей нет обязанностей, обстоятельств и всего того, с чем нам приходится иметь дело и о чем нужно думать. Дети просто свободны. Они как оленята, которым говоришь: «Беги!» Мать говорит: «Давай, беги в лес! Беги!», и он бежит, и видит деревья, и небо, и облака, и бабочку… Они хотят просто играть, и мир развлечений их захватывает. Их бог — веселье. Они поклоняются веселью. И вот их день — это чистый лист, и есть выбор из стольких разных занятий! Они всегда пребывают в таком состоянии. Мир для них завернут в подарочную упаковку: все ново и интересно, и они знают, что все это ждет их впереди — всевозможные развлечения, чудесная фантастическая миссия. Почему они теряют это ощущение потом? Почему оно уходит? Ты же чувствовал это, ты помнишь, как это было. Ты можешь туда вернуться?
ШБ: Единственный раз, когда я снова почувствовал себя так, это когда мы с тобой смотрели «Историю игрушек» в День благодарения, и еще в Неверлэнде, когда мы ходили к дереву в то утро. Тогда мы забрались наверх и провели там целый час, просто отдыхая. И, должен сказать, у меня появилось чувство свободы: двое взрослых мужчин тусуются в домике не дереве. Мне запомнился тот день.
МД: Разве не чудесно? Все должны испытывать подобное и никогда не чувствовать себя слишком взрослыми для лазанья по деревьям.
ШБ: Это тоже составляющая детского счастья — быть ближе к природе? Привязываясь к искусственным вещам, мы не чувствуем такой радости?
МД: Верно. Ребенок может поднять с земли листик и зачарованно изучать его, или рассматривать крылья бабочки. Взрослый скажет: «Это всего лишь бабочка», но нет же! Это чудо! Это эволюция природы, и ты можешь проследить, как она происходит. Дети правы: это изумительно! То, как крылья отражают солнечный свет и цвета, и что все это значит и как началось.
Меня завораживает все. Начиная с капельки воды, в которой может жить целое разнообразие видов и все они удивительны! То же, что происходит в мире, происходит и в капле воды. Это все — чудо, и поразительно, как наши чувства никогда не притупляются и нам не надоедает находить любопытные вещи в мире и знать, что перед нами еще столько всего интересного!
Вот что так необыкновенно сейчас! Взрослые изучают компьютеры и интернет, и только-только с удивлением узнают, каково это, когда весь мир в твоем распоряжении: «О, с этой штукой я могу отправиться куда угодно и делать что угодно!» Но дети чувствуют себя так ежедневно без компьютера! Они просыпаются с этим ощущением с утра, даже с более сильным. Куда бы я ни захотел отправиться, я могу это сделать. Это классно! Вот такое у детей мироощущение. Вот такой восторг.

0

12

Любовь и руководство
Любви не бывает слишком много

ШБ: Одно из самых сильных твоих высказываний — это «все знания претворяются знанием о том, что ты любим». Кем бы человек ни был и откуда бы ни происходил, ему важно знать, что он любим. Ты сказал, что для исцеления мира важнее всего в первую очередь дарить детям безусловную любовь.
МД: Безусловная любовь — это все, что у тебя есть. Любви не может быть слишком много, никогда не может быть. Это чудесная вещь.
ШБ: Крупные исследования показывают, что у детей, не знавших ласковых прикосновений, на всю жизнь остаются эмоциональные шрамы. Даже если ты пережил Холокост, твое тело в конце концов излечится. [Я привел этот пример, потому что только что представил Майкла Эли Визелю, лауреату Нобелевской премии, пережившему Холокост.] Но если ты не знал любви, ты никогда не оправишься. Ты будешь циничным, даже став старше, останешься недоверчивым.
Зная, как ты любишь своих детей и заботишься о них, как бы ты описал идеальные отношения родителей и детей?
МД: М-м… уважение, честность. Нет, любовь нужно поставить вперед: любовь, уважение и честность. Полная открытость во всем. Это в наилучшем приближении к идеалу.
ШБ: Когда ты растишь Принса и Пэрис, твое отношение к ним базируется на этих трех принципах: любовь, уважение и честность? Ты никогда не лжешь им? Даже не искажаешь правду?... Знаешь, один из величайших раввинов Равви Менахем Шнеерсон, мой духовный учитель, всегда говорил: «Солжешь детям однажды – и они никогда больше не поверят тебе».
Но как же тогда дисциплинировать детей? Дети рождаются с потенциалом к добру, но родители должны передать им определенные ценности. Без любящего, но при этом строгого родителя этого никогда не получится, потому что ребенок должен знать, что означает слово «нет». Некоторые вещи им делать нельзя.
МД: Нужно дисциплинировать их без гнева. Это первое правило, о котором я сказал бы любому родителю. Если разозлишься, если сделаешь ребенку больно, потом ты спросишь себя: «Что я сотворил?»
Если Принс или Пэрис капризничают или плохо себя ведут, я забираю у них что-нибудь, и это ужасно их расстраивает. Но дисциплинировать их нужно. Я спрашивал Элизабет [Тейлор], какое самое суровое наказание она применяла. Она сказала, что говорит с детьми резко и, если они сделали что-то очень плохое, «кладу к себе на колени и даю смачный удар по попе». Я не могу так. Если бы я ударил ребенка и он заплакал, это бы меня убило — мысль, что он плачет от боли, которую причинил ему я. Я против того, чтобы бить детей. Даже хотя в школе некоторым детям сходят с рук ругательства в адрес учителя. Что-то делать нужно, но только не бить. Я не смог бы ударить. Но я могу видеть, как они плачут, потому что им нужно идти становиться в угол, — а именно туда их отправляют за плохое поведение.
ШБ: Один из твоих основных родительских принципов — это чтобы дети никогда тебя не боялись.
МД: Никогда. Я думаю, каждому родителю, прежде чем наказывать ребенка, следует остановиться на секунду, сделать глубокий вдох, произнести про себя молитву. И после этого отчитать ребенка как можно более нежно. Не делайте этого с гневом. Если вы сделаете это со злостью, вы пожалеете, позже вам станет очень больно. Это неправильный подход.
ШБ: Ты чувствуешь, что на тебе в детстве без необходимости срывали гнев?
МД: Да. Угу, безусловно. Моя самая большая мечта — чтобы однажды Принс и Пэрис сказали кому-нибудь: «Он был самым лучшим папой». Я тогда просто расплачусь, разрыдаюсь, это будет моей наградой. Это все, чего я хочу — чтобы они сказали: «Он был лучшим папой. Мы пойдем, мы расскажем…» Понимаешь? Это все, чего я хочу в ответ.
ШБ: Когда люди становятся старше — как ты говорил о своем отце, — они хотят быть ближе к детям.
МД: Да.
ШБ: То есть это замкнутый круг. Ты начинаешь жизнь ребенком и в каком-то смысле заканчиваешь ее ребенком. В старости становишься немного чище.
МД: Но почему же они не могут увидеть этого раньше?
ШБ: И после всего, через что ты прошел со своим отцом, как ты теперь пытаешься компенсировать это в отношениях с Принсом и Пэрис?
МД: Я компенсирую с избытком. Если я вижу в фильме, как мать шлепает ребенка, даже хотя я знаю, что это актерская игра, я в слезах выбегаю из комнаты. Я не могу этого вынести. Я видел ситуации, когда ребенка встряхивают очень сильно… это вызывает в памяти слишком многое из прошлого, из детства — я не могу этого вынести.
ШБ: Ты хочешь, чтобы Принс и Пэрис чувствовали твою безусловную любовь и знали: что бы они ни сделали, есть сильный человек, отец, которые любит их всем сердцем и всей душой?
МД: О, они уже знают. Они еще маленькие дети, но говорят вещи, весьма необычные для детей. Они снова и снова обнимают меня за какую-нибудь мелочь, что я подарил им две недели назад, — это так мило. «Спасибо за зайчика, что ты мне подарил!» Я говорю: «Принс, это было неделю назад. Пожалуйста!» Они так делают, и это очень мило. Это любовь.
ШБ: Я всегда говорю своим детям, что хочу от них лишь двух вещей: чтобы они любили Бога и чтобы любили Его детей. Это все. Успех и все остальное — второстепенно по сравнению с этими двумя основополагающими вещами. И ты сказал, что для тебя не важно, повторят ли Принс и Пэрис твой успех. Чего ты хочешь для них больше всего?
МД: Если они добьются успеха, я буду просто счастлив — успеха в той области, которую выберут. И я надеюсь, что это будет искусство, но они сами должны выбрать себе профессию. Мне просто хочется, чтобы они… мне хочется добиться успеха в том, чтобы быть прекрасным отцом. Я хочу, чтобы они сказали: «Мы чувствовали себя всецело любимыми, и он было просто потрясающим!» Я хочу воплотить свою собственную мечту о том, какими должны быть отцы по отношению к детям.
ШБ: Но пойми, этим ты не способствуешь тому, чтобы твои дети добились профессионального успеха. Если Принс чувствует любовь, заботу и защищенность, ему не нужно будет самоутверждаться перед миром в такой степени, в какой это нужно было тебе. Ты однажды сказал мне, что ты перфекционист, потому что всегда пытался заслужить уважение отца.
МД: Да...
ШБ: Если Принс чувствует, что он любим, то в будущем он будет счастлив работать где-нибудь простым юристом или бухгалтером, и вечером будет бежать домой к детям и любящей жене. Ему будет этого хватать. Ему не нужно будет обожание публики, не нужны будут тысячи визжащих поклонников.
МД: Если это правда, то пусть так – я, прежде всего, хочу, чтобы они выросли хорошими людьми. Но знаешь, я был бы счастлив, если бы они добились успеха в какой-нибудь области искусства.
ШБ: Это твоя большая любовь?
МД: Не то слово.
ШБ: Ты пытаешься уберечь их от преждевременного взросления? Мы говорили о том, что дети стремятся раньше времени стать взрослыми, почти как если бы стыдились быть детьми. В традиционных еврейских семьях, таких, как наша, дети обычно живут дома до брака, но в брак вступают рано. Когда, ты считаешь, детям следует отделяться от родителей?
МД: Мне кажется, дети уходят из дома чересчур рано. Я сделал одну нехорошую вещь. От природы я тенор, но я принудительно завышал свой голос, потому что не хотел вырастать. Мне хотелось всегда звучать как маленький мальчик. Если послушать мою речь, когда я выиграл Грэмми за Thriller, мой голос звучит по-детски. Именно тогда и начались все шутки, подколки и передразнивания меня. Потом в какой-то момент я решил: нет, хватит, я буду разговаривать своим естественным голосом. И, начав говорить естественно, я уже не мог петь в той тональности, в которой пел раньше, так что теперь я пою ниже. Мне просто хотелось оставаться ребенком.
ШБ: Значит, даже хотя ты уже был величайшей звездой в мире и люди круглосуточно дежурили у твоих ворот, ты все еще жил с родителями, потому что считал, что правильнее тебе оставаться дома?
МД: Да, для меня это было естественно. Я чувствовал, что не готов к миру, и был еще очень наивен. Родители хотели, чтобы я жил рядом. Может быть, в чем-то наши отношения не были обычными. Мы не ужинали вместе: каждый перехватывал что-то на ходу и убегал, потому что мы все были занятыми людьми шоу-бизнеса. Я нанял своих поваров, сикхов в тюрбанах, которые готовили мне вегетарианскую еду. Но в остальном, знаешь… Я смотрел много мультиков. Это был уютный большой дом с тремя акрами садов, с кондитерской, где можно было делать свое мороженое, с цветочным магазином и английским садиком, с кинотеатром и большой студией звукозаписи.
ШБ: Но как быть с тем фактом, что дети иногда плохо относятся друг к другу? Некоторых детей не помешало бы научить делиться, иногда они ведут себя скверно. Среди детей часто встречается запугивание. Один мальчик постоянно запугивает мою дочку в школьном автобусе и очень нехорошо относится к ней. Его родители провели с ним беседу, и он все отрицал: «Я бы никогда не сделал такого!» Я пожаловался директору школы, но он все равно продолжает так себя вести. Моя дочь приходит домой в слезах.
МД: Сколько лет этому парню, который ее запугивает?
ШБ: Двенадцать. А ей одиннадцать, и она — чистейшая душа. Все дети чисты, но она — особенно. Она — сама невинность и не умеет ответить. Может быть, этим задирам не хватало любви, может быть, они были испорчены. Они проявляют взрослые качества. По твоей теории, если бы этому мальчику-задире родители дарили безусловную любовь, у него не было бы потребности в таком поведении, ему не было бы так плохо.
МД: Я думаю, дети делают это ради внимания. Мне кажется, все дурное во взрослых людях берет начало в период взросления. Мы должны быть очень осторожны с детьми, любить их и относиться к ним с нежностью. Никогда не знаешь, какой вред каждый мелкий инцидент нанесет им в будущем. Я читаю по их глазам, узнаю, кому больнее всего, и дарю ему самое долгое объятие. Или выбираю самого толстого, самого нелепо выглядящего. Люди спрашивают: «Почему ты выбрал этого ребенка?» Я отвечаю: «Ему это было нужнее всего». Это всегда видно: они выглядят грустными и думают, что не понравятся тебе. Иногда они боятся даже взглянуть на тебя, потому что их так часто дразнят. Это видно… побитая собака ведет себя иначе.
У нас была собака, ее звали Black Girl, она была наполовину волком, наполовину немецкой овчаркой. Мой отец — охотник, он любит охоту и любит оружие. Я, наоборот, ненавижу охоту и оружие. Однажды он чистил винтовку и собака заскулила: «У-у-у», пятясь назад вот так. Он говорит: «Дети, взгляните-ка!», берет ружье и целится в собаку. Собака убежала под кровать, и он удивился: как же она поняла? Мы навели справки и узнали, что с собакой обращались жестоко. Ее предыдущий хозяин был охотником, и в него стреляли, когда он был в дикой местности, так что собака знала, как выглядит ружье, и знала звуки выстрелов. Поэтому каждый раз, когда в округе раздавались выстрелы, — например, на Новый Год — эта овчарка убегала, пряталась и скулила. Я понял, что на собаку повлияла социальная среда. То же происходит и со всеми нами, не так ли? Правда, ведь? Мы дарили той собаке много любви, объятий и поцелуев.
ШБ: Вам удалось обратить ее страх?
МД: Мы, безусловно, старались — я и Дженет, которая тоже обожала собаку. Мы подарили ей много любви, и она стала вести себя намного лучше. Но были и те, кто приходил и сводил на нет все наши усилия.
ШБ: При всей той подлости, с которой тебе пришлось столкнуться, тебе когда-нибудь хотелось ненавидеть людей в ответ?
МД: Нет. В ответ самым низким журналистам, которые беззастенчиво лгут, говоришь не «я ненавижу тебя за то, что ты написал», но вместо этого: «я не понимаю, почему ты так со мной поступил, и оставлю вопрос на этом». Бывает очень больно. Они думают, ты сделан из какой-то прочной материи и всегда можешь оставаться выше этого. И ты пытаешься держать голову выше, но не всегда удается, потому что боль чувствуешь.
ШБ: Но тебе никогда не хотелось ненавидеть в ответ?
МД: Нет.
ШБ: Потому что тогда ты потеряешь детскую чистоту?
МД: Да, мне никогда не хочется ненавидеть в ответ.
ШБ: Но что сделает среднестатистический ребенок, Майкл? Как думаешь, он начнет ненавидеть? Допустим, кто-то плохо обошелся с Принсом, и Принс за это накричал на обидчика. Что бы ты сказал ему? Как бы ты отреагировал, если бы Принс ответил злостью? И допустим, Принс прав: кто-то незаслуженно обидел его. Ты был бы рад, что он научился защищаться, или ты чувствовал бы, что не хочешь от него такого поведения?
МД: Я бы предпочел, чтобы он попытался понять, почему другой человек обижен, и достучаться до его сердца — так поступил бы я сам. Как сказал Ганди: «Око за око — и весь мир ослепнет». Нельзя так реагировать. Этим ты лишь усугубляешь трение. Я очень покровительственно отношусь ко всем детям. Если я вижу, что кто-то причиняет вред ребенку, я не могу с этим смириться. Если я вижу это в фильме и знаю, что это игра, мне приходится выйти на время и выплакаться, или меня охватывает сильная злость. Если я смотрю кино и вижу, как кто-то сильно шлепает ребенка и тот плачет, я правда не могу этого вынести. Я уже знаю эту свою особенность. Сцена задевает за больное: я пропускаю ситуацию через себя, потому что со мной это слишком часто происходило.
Когда мой отец… у него были жуткие способы наказания. Он смотрел на тебя вот так и говорил: «Подойди сюда», и ты знал, что он собирается сделать. Он давал оглушительную пощечину — такую, что отпечатки его пальцев оставались у тебя на щеке, он толкал тебя на глазах у поклонников, плачущего, в слезах. Есть разница между тем, чтобы применять к ребенку воспитательные меры, и тем, чтобы унижать его, — нельзя пересекать эту черту. Меня это очень сильно задевало — не знаю, понимал ли он это.
ШБ: Значит, если Принс и Пэрис в чем-то провинятся, ты накажешь их, но никогда не станешь унижать их?
МД: Никогда не стану.
ШБ: Ты скажешь: «Принс, ты поступил плохо».
МД: Надо поговорить с ребенком и добиться того, чтобы он понял. Нельзя стыдить его, ни в коем случае. Это неправильно.
ШБ: Думаешь, у детей тоже есть чувство собственного достоинства — не только у взрослых?
МД: Конечно. Никогда нельзя позорить их перед друзьями. Никогда. Никогда. Они никогда не простят тебе этого.
ШБ: Значит, основываясь на твоих словах, ты боишься быть взрослым в том плане, что взрослые могут причинять боль, проявлять гнев? Это то, чего тебе никогда не хотелось делать? Это одна из причин, почему ты хочешь оставаться подобным ребенку, — потому что тебя тревожит перспектива развить взрослую враждебность?
МД: Я никогда не хочу становиться таким. Я не горжусь тем, что я взрослый, мне не нравится заявлять об этом. Я никогда даже не упоминаю об этом.
ШБ: Давай я спрошу тебя вот о чем. Принс и Пэрис, как и все другие дети, порой ведут себя плохо. Разберем ситуацию, когда дети жестоки и задирают друг друга. Во-первых, откуда это происходит? И, во-вторых, что мы можем с этим сделать?
МД: Я думаю, это от недостатка любви, внимания и уважения.
ШБ: Какие меры должны принимать родители? Они должны сделать ребенку выговор или, наоборот, подарить больше ласки?
МД: Подарить больше ласки, обнять, прикоснуться. Посмотреть в глаза и поговорить. Люди не разговаривают со своими детьми, они их игнорируют. Поэтому дети и делают такие вещи — ради внимания — и причиняют боль другим, не осознавая этого.
ШБ: Ты считаешь, что если детям дарят нужные им любовь и внимание, они никогда не станут себя так вести? То есть Зигмунд Фрейд, сказавший, что дети — самовлюбленные и эгоистичные…
МД: Был неправ. Он был неправ.
ШБ: Но ведь дети могут очень собственнически относиться к своим игрушкам. Одно из первых слов, которые они учатся произносить, — слово «мое». Даже дети, получающие огромную любовь, говорят «мое».
МД: Это правда. Даже те, кого сильно любят, говорят «мое».
ШБ: Похоже на то. Ты всегда демонстрируешь свою любовь Принсу и Пэрис. Они говорят «мое»?
МД: Друг другу — да, но не другим детям.
ШБ: Это потому что ты сознательно учишь их, что не «мое».
МД: Важно уметь делиться.
ШБ: А что скажешь о своей самооценке и чувстве собственного достоинства? Один из ключевых обсуждаемых нами постулатов состоит в том, что дети начинают недооценивать себя, если им не дарить безусловную любовь. Они чувствуют себя ненужными, у них формируется низкая самооценка, они плохо о себе думают. Но тебя самого так не любили. Как ты борешься с заниженной самооценкой?
МД: Я пытаюсь задуматься, в чем я сам компенсировал за свои лишения. Иногда мне толком не удается понять. Мне кажется, одна из составляющих моего дара заключается в том, что я через многое прошел, смог все это выдержать и в итоге стать лучше. Я чувствую, что за него страдал и был лишен многих ценностей в детстве – чтобы это сделало меня таким восприимчивым к детям теперь. Это невероятно — как я чувствую себя с ними, на самом деле… Именно поэтому я думаю, что это судьба, — вот все, что я могу сказать.
ШБ: Значит дети — твоя компенсация?
МД: Думаю, да. Они — мои учителя. Я смотрю на них и учусь. Для нас важно пытаться быть такими, как они, подражать им. Они золотые.
ШБ: Ты в детстве никогда не чувствовал себя окруженным заботой и любовью, не чувствовал безусловной любви. У тебя этого не было. Но зато были поклонники, которые любили тебя, хотя, возможно, лишь за твое выступление, а не за сущность.
МД: Поклонники знают меня, знают мое сердце. Они приносят гигантские фотографии детей и аппликации, изображающие держащихся за руки детей, приводят детишек с собой — они знают, как я люблю их. Они вручали мне всякие награды, выражающие признательность мне как человеку вне статуса звезды. Им небезразличны проблемы детей и все эти вещи. Ох… Однажды до людей дойдет. Однажды они поймут. Мне кажется, именно такими нас хочет видеть Господь.
ШБ: Тебе легко сохранять чистоту, потому что даже когда люди атакуют тебя, ты можешь уединиться на своем великолепном ранчо. Так что тебе не приходится выцарапывать утраченное. Ты очень успешен, поэтому можешь позволить себе прощать людей и оставаться невинным. «Но разве у меня есть такая возможность?» — возразит кто-нибудь. — «Я живу в фургоне на колесах. Как я могу прощать людей? Моя жизнь горька, Бог разочаровал меня. У меня не хватает времени на детей. Я — мать-одиночка, я вкалываю на двух работах, чтобы прокормить детей». Что ты ответишь человеку, который скажет: «Да ты что, Майкл! Это нереально. Ты хочешь, что я была как Питер Пэн? Хочешь забрать меня в эту выдуманную страну Неверлэнд? Спустись на землю! Куда мне в выдуманную страну? Мне детей кормить надо! Меня муж бьет». Что бы ты ответил на это?
МД: Я подумал бы, что этому человеку следует попытаться познать истину о силе любви. И делать это, как мне кажется (и пусть это не звучит самонадеянно), нужно так же, как я открыл для себя, что есть истинное блаженство. Думаю, если дать себе шанс, то сможешь его почувствовать.
ШБ: Там, где ты обитаешь, есть свобода? Есть свобода в том, чтобы держаться за по-детски непосредственное существование? Ты чувствуешь, будто все взрослые — где-то в тюрьме, а ты — единственный, кто свободен?
МД: Ага. Да. Не представляю, как это может кому-то не понравиться. Это лучшее чувство на свете!
ШБ: Если бы можно было шагнуть внутрь картины Нормана Роквелла — в таком мире тебе хотелось бы жить? Такой мир тебе хотелось бы помочь создать?
МД: О да...
ШБ: Ты — отец-одиночка, самостоятельно воспитываешь детей. Люди сходятся во мнении, что в идеале ребенку нужны оба родителя. Твои дети как-то пострадают от того, что у них только один родитель? Или ты веришь, что сможешь компенсировать это любовью за двоих?
МД: Да, или когда одному из родителей дети безразличны. Если ты действительно безусловно любишь их всем сердцем, то заслуживаешь растить их самостоятельно. Это все, что им нужно: любовь.
ШБ: Значит, ты веришь, что дело не в количестве. Один человек может дать им все нужное, если любовь безусловная.
МД: Конечно.

0